| Год | Участники экспедиции | Описание | Информанты | Шифр |
|---|---|---|---|---|
| 2006 | Миронихина Любовь Фёдоровна |
Вторая сторона Село Жерелево. Блинова Вера Ивановна, род. в 1930 г. в дер. Садовище, учительница. Рассказы Воспоминания о прошлом, об оккупации. С. - А с кем вы воровали-то эту соль? Кто там еще был? В.И. - Со мной была Зинаида, Иванова Зинаида. Павловна. И ребята. Пошли мы, это было дело летом... Сейчас скажу. Сорок второго. Летом сорок второго мы пасли своих лошадей за железнодорожной линией. С. - Там, где Глуховка, да? В.И. -Да, там, где железнодорожный мост сейчас... В этот момент наши люди разгружали продовольствие для фашистов и отвозили в склады. Вот. Мы подошли, поглядели, что немцы охраняют только сзади... спереди, только спереди, а сзади нет. И спросили: "А соль есть?" Они говорят: "Есть вот там в углу. Еще не всю забрали". Женщины наши. Да, наши женщины. Они разгружали. Немцы только стояли караулили здесь, когда они нагружают, и там, где сгружаются... Может метров 200-300, вот так вот... Мы взяли нож перочинный. Продырявили дыру, там делали в вагоне. Вставили проволочку железную и покачиваем... Соль на соль пошла. Отверстие маленькое. А сыпать то некуда.Сняли с себя сорочки нижние и насыпали дополна, вдвоем пока - и ушли. А ребята спросили: "Что это у вас?" - "Соль" - "Где взяли?" Ну, мы, естественно, им указали. И они пошли. Пошли они, тоже себе насыпали удоволь. Но это уже дело близилось к вечеру. Нужно было ехать домой. Вот. Они: "Мы не повезем, там все встречаются, узнают, что мы везем". А я говорю: "И мы оставим, раз вы не повезете, что же мы пойдем?" А соль-то мы не думали оставлять. Наломали березовых веников для того, чтобы баню топить потом. Завернули свою соль со двух сторон, связали эти верхушки - и сюда..., а впереди лежала соль, под ними прям. Ну, поехали домой. Верхом, у меня было три лошади.... Прикрыли вениками у себя на коленях. С. - И охранник вас так и не заметил, что вы воровали? В.И. - Никто, абсолютно никто ничего. Мы опять ну ребятам сказать, что заткнитесь... Вот. А ребята свою соль оставили. Когда мы подъехали к переезду, казарма, в которой жили зенитчики немецкие. И у них начальник, его звали Шеф почему-то. Ну, и ребята стали нас пугать: "Сейчас донесем, чтобы не воровали..." И прочее, прочее... Ну и только хотели рот открыть, а тут наши самолеты под Кировом летели. Может там и один, но я не помню. Ну факт тот, что они еще не дошли до Бетлицы, как зенитки немецкие достали, уже строчили по ним. Ну, и естественно, лошади наши от этого стука помчались кто куда. И через поле, и прямо, а там же близко у нас... И мы оказались дома с солью. А у ребят... оставили в лесу, закрыли там, правда, чем-то, кусочками маленькими. И она у них после дождя вся и раскисла. С. - А дождь пошел нынче ночью? В.И. - Ночью сильный пошел дождь и ... С. - Нет, ну если бы эти негодяи вас выдали, ведь вас могли бы... В.И. - Побить могли бы. Да, и посадить, что угодно могли бы сделать. ...... |
Блинова Вера Ивановна | 32437-1304 |
| 2006 | Миронихина Любовь Фёдоровна |
Как карательный отряд громил Ветьмицу С. - Немцы приезжали каратели, которые награбили холстов, помните? В.И. - Да. Это вот как раз приехали каратели... Значит, каратели приехали из города Рославля и были расквартированы у нас в деревне вторично. У нас на посту их было четыре только. Приехали они вести борьбу с партизанами в Раменской даче. Это было дня за два до праздника Пасхи, в самом начале апреля, еще на лыжах ходили, еще у нас в халатах немцы были. Вот. Приехали и два дня отдохнули, буквально перед самой Пасхой. Один из них подошел к матери и сказал: "Матка, завтра Раменское случится капут"... По-русски, половину по-русски, половину по-немецки. Вот. Но сказал. Вот. Ну. Сначало не поверили этому делу, а утром, в 7 часов утра эти наши каратели одели лыжи, одели масхалаты и направились на Ветьмицу. Кроме, вот пеших и которые на лыжах, там еще были и орудия и пушки, там и пулеметы были, все у них было там. Они просто Раменскую дачу ехали бомбить. Вот. Это было в 7 часов утра, а чуть позже мы услышали гул самолетов и потом взрывы. Ветьмица деревня находилась примерно в пяти километрах от нас. Когда начались взрывы, ну мы догадались, раз мать сказала, матери немец сказал, мы догадались, что это бомбят Ветьмицу. И эти самолеты, они разворачивались, заходили еще раз на бомбежку буквально над нашими лесами. Мы их видели, но бомбежку слышно, но не видно что. Потом начался дым, виднелся дым и очень большой. Люди в Ветьмице в это день были на кладбище, поминали родителей на Пасху. И вот они оттуда бежали кто куда. Вот. А потом они там все пожгли. Немцы буквально все пожгли. Этих людей часть загнали в лес, кто убежал сам, а часть увезли на свою... И куда сгружали их, я дальше не знаю. Вот эта мать его была у нас (знакомого из Ветьмицы. - Л.М.), пока была и рассказывала. Жила она долгое время и просила, как говорится, подаяния, просила подаяния ходила. С. - А вот вы рассказали, что на следующий день они поехали ночью... В.И. - Ночью они отдохнули... И там грабили... Да, они поехали карать тоже, но там жечь они не жгли. Лужники и Бутчино. Вот. И они там ходили просто грабили. Но награбили кур, полотенцев, дальше чё там еще.. валенки, платки шерстяные чаще всего. И все это посылками - платки, полотенцы - отправляли... Все там было у них! И даже вплоть до паневы... С. - Ну вот про панёву расскажите, и кур, вы говорите, они привозили? В.И. - А кур привезли они в соседний дом. Тут кума наша была, тёть Маруся. Потом мы видели, что они били кур, но привезли еще живых, как говорят, вот. А наш вот каратель панёву привез и завернул свои продукты в нее...Но не знал, для чего она нужна и как она носится. Уже когда уезжать, спрашивает у матери, для чего, куда? Мама поняла, что он спрашивает, и взяла сзади повязала так вот... С. - Мать взяла и надела? В.И. - Да, надела, повязала так вот и сверху еще типа полотенца что-то... Чтоб показать ему, как это делается. Он как плюнет, вынес на огород и затоптал её в навоз. А остальное всё отослали посылками... О том, что они грабили, это мы хорошо все видели... С. - А платки, и что же платки, вы говорили... В.И. - Очень красивые платки. Вот я покажу вам черные С. -Посадские? Или какие-то китайские? В.И. - Нет, русские шерстяные платки...Да без всяких вот этих там люрексов, блестящих там не было, но окраска, цвета были очень и очень красивые.... И они их отправляли в Германию. Вот так буквально отправляли... ...... |
Блинова Вера Ивановна | 32438-1304 |
| 2006 | Миронихина Любовь Фёдоровна |
О том, как бомбили Бетлицу С.- Значит бронепоезд подогнали даже на станцию? В.И. - Да, на станцию Бетлица в 9 часов утра.... О бронепоезде, о том, как поезд был, правильно пишут, только дают разные дату. Я не знаю почему. С. -Ну, забывают люди конечно. Ну, а за что расстреляли эту бедную женщину? В.И. - А просто пряталась. Они считали, что все там партизаны. Говорят, что одна была одета в брюки. И поэтому они решили... В Ветьмицких не носили этих брюк, может она чужая была даже, кто знает, неизвестно чья. Ну, факт тот, что её расстреляли. Нашли в бане и расстреляли. С. - А вот это вот история забавная, как вы шли после бомбежки? Вы пошли на станцию поживиться чем-нибудь, расскажите В.И. - Просто мы пошли посмотреть, что осталось там от Бетлицы. С. - А эта бомбежка когда была? В.И. - Да, и мы увидели, что остались две казармы целых, остальное все сгорело дОтла. И сараи, и железнодорожный вокзал, и магазины за линией, все дотла сгорело, только вот казарма у одного переезда и вторая там где..., там где дом с почтой сейчас вот, у самой администрации здания. Там даже, знаете, и узнаю её, когда прохожу мимо, и говорю: вот этот остаточек войны. Я и знала раньше, вот. А мы просто пошли, когда посмотрели, что вот снаряд один у нас в огороде, а второй в доме Ивановой Марии пробил простенок и туда попал прямо, и лежал. И важно то, что они дымились, но не рвались: силенки не было, и снаряды эти кинули, видать, недалеко... И они падали где-то близко... И вот, действительно, мы в 10 часов утра и отправились туда, не потому что мы там поживились чем-то, просто посмотреть, но кода глянули, что там все валяется... С. - А что там валяется? В.И. - А вот спички, свечки, ну эти, как там его... С. - Шоколадки? В.И - Шоколадки взяли, мед в коробках искусственный, правда, у них, банки эти консервные. Ну, у нас силёнки-то не было, мы обрадовались только соли, спичек. Спички набрали, свечки набрали в карманы, а соль в нижние сорочки опять нагрузили, а так мы ничего не брали: ни вёдер не понесли, ничего. Тяжело нам было. Не стали мы ничего брать, вот только соль принесли. А назавтра немцы узнали, назавтра пришли жандармы. Ходют, проверяют... Вот зенитчики, зенитки сгорели, все посгорело. И вот я читаю вот эти рассказы наших, даже вот в этой книжке, которая у вас. Читаю её и вижу, что люди плохо знают саму, как она располагалась и поэтому... С. - Ну, расскажите, как вы от жандарма сбежали? В.И. - Ну так значит, как только мы пошли назавтра... - Еще раз хотели? - Это уже назавтра, да. Подходим к этому же месту, самому месту, где мы были, вот смотрим, входит жандарм, один единый, и нас подозвал к себе пальчиком так... Пальчиком поманивал и указал нам работу: счищайте с дороги осколки, а то машинам немецким нельзя ходить... Ну, надо слушаться. Мы стали собирать. Вот пока мы собирали, метров на сто мы уже отошли, он увидел мужчину нашего, идущего мужчину. Я помню - серая шапка, фуфайка и узелок на палочке прямо. Ну, он его начАл проверять, как говорят, что он несет. Пока поверял, мы и удрали домой и больше... Ну а больше мы не ехали потому, что через два дня буквально приехали наши - все деревенские вернулись назад... когда их в первый раз угоняли. И вот они вернулись все, а так они даже не знали, что это Бетлица горела. Они находились примерно на этой..., километров в двадцать пять вот так, а может быть ближе, в Шаровичах. Дело в том, что я не была у них в деревне. Они наблюдали оттуда, говорили: дым такой валил страшный... С. - Это когда бомбили, да? В.И. - Когда Бетлица горела... ...... |
Блинова Вера Ивановна | 32439-1304 |
| 2006 | Миронихина Любовь Фёдоровна |
О девочке-сироте из детского дома С. - Ну а откуда она взялась эта сирота? В.И. - А я вам сейчас скажу: дом, дом, детдом разбомбили немцы, и дети кто куда брели, а эта девочка, она видимо, сколько-то брела, и сколько-то в этих деревнях ночевала, но шла четко на восток в нашу деревню, к своим. А мы в это время пасли поросят своих на улице, травку ели, а мы караулили, чтоб никуда не ушли. Идет девочка и плачет, мы её остановили. Спрашиваем, как зовут-то? Она ответила: "Женя". А фамилию мы не спрашивали. - "Куда идешь?" - "А я, говорит, не знаю". - "Откуда?". Она сказала, что идет с КашАнского детского дома. А как раз мы находились против старосты, которого расстреляли.... Иван Ильич его звали, у него нога хромая еще была. Я пошла туда: "Дядя Ваня, там девочка идет, идет и не знает куда", и я ему рассказала. А он: "Ведите суда". Ну, мы и привели к нему домой. Он её оставил. И жила она до сих пор у них. До тех пор, пока вот его взяли немцы и расстреляли где-то. А у жены было еще трое детей кроме этого, причем одна дочь горбатая, инвалид, как говорят, и два парня. Она пришла, собрАла всех женщин, и говорит: "Я не могу, у меня сил нет стока кормить. Давайте по домам, по неделе". Ну, там где ребята, она ж не пойдет, где мальчики, а ходила больше, где девочки в основном или поровну мальчики-девочки. А у кого одни ребята, он не ходила, девочка эта. Вот. И что интересно, что после када, вот када сгорела Бетлица, она была на очереди у нас. От Смирновых вернулась домой, Маруся-инвалидница позвАла её к себе опять. Она была постарше нас, она позвала, и Женя ушла туда, к ним опять-таки. И тут где-то уже вскорости нас освободили, девочка осталась у них, но в школу мы еще не ходили, вот и она не начинала у нас. Вот. 17декабря пошли мы в школу 43-его года, а она в школу не пошла и лишь по той причине, что Мария эта написала... Девочка видно не из самой Орши была, а где-то ближе, из Смоленской области. Написала туда письмо женщина та вот, девушка она еще была молодая, но грамотная была. И оттуда родичи откликнулись ее, девочку приехали, забрали. Но что интересно, что я это только недавно я узнала, что вот эта Мария, которая её-то спасала, как говорят, оказалась в тех краях... Но это уже без меня, я уже куда-то уехала, когда двадцать два года мне было, когда я закончила Калужский пединститут, я уже больше там не жила фактически так. Как она уехала туда, каким образом? Но факт тот, что она оказалась там. А фамилию вот девочки до сих пор не знаю... ...... |
Блинова Вера Ивановна | 32440-1304 |
| 2006 | Миронихина Любовь Фёдоровна |
История немецкого знамени ...Около орудия убитый! Его кто-то уже раздел, снял сапоги... Но только планшет был, я помню, что в планшете лежала фотография семьи его: красивая жена и двое или трое детей. И все. Мы так поглядели с ними, бабушка выходит по двору. Она никуда не уезжала, отцова мать, ей было уже много лет, может семьдесят пять, семьдесят семь. Даже больше, по-моему, вот сейчас скажу... Вот. Она нам говорит: "Девчат, я вам на платье материал приобрела". Вот. - "Какой материал?" Вытаскивает флаг, немецкое знамя, и такое здоровое-здоровое, приставляете, и на нем свастика немецкая: белый круг и эти четыре "Г" - Гитлер, Гимлер, Геринг, Геббельс... А мы говорим: "Бабушка, чего ж ты не отдала никому это знамя?". - "Ага, вам ходить не в чем, а я отдам". Она тут же при нас спарывает эту свастику, она нашита бЫла. А знамя само состояло из штапеля красного-красного цвета. Вот. А до этого, чуть раньше, значить, мама где-то, не то у немцев, не то у наших за яйца купила красного штапеля. Ну, одевать-то надо! Пять человек детей! И вот она после, когда к нам приехали, машинку-то свою мы привезли домой. Вот. Она нам пошила всем сарафаны красные, на праздничек, летние, вот нам четверым девчонкам и Шуре, двоюродной сестре, она померла. Она постарше, 26-го года. Но жила она с нами. Дом сгорел, дом сгорел у них, вот. И пошила, мама говорит, весной будете носить. Собираемся огород пахать... А она комичная была: "Девки, - она как обычно, - одевайте красные сарафаны!" Мы их одели. "Чё мы будем делать?" - "Пахать будем! - говорит, - Картошку сажать на огороде". И вот мы, значить, потянем... Шура с Ниной постарше - они посредине. Палка была такая была к плугу привязана... Вот. А мы с Машей с сестрой помельче - с краю. - Это она вас впрягала, бабка? - Впрягала, да. Мы, значит, проедем... Мать моя, это не бабка, мать. Моя бабка уже стара была, вот. Проедем вот раз, потом посадим, потом засыпаем, потом снова проедем - ну как картошку обычно сажаем. Ну, а мы же плохо тянули ещё, кой-как, а мать на нас то ли в шутку: "Но, говорит, пегие, что задерживаетесь, но -пошевеливайтесь!" Да. Вот я всю жизнь это вспоминаю, как мы пахали в этих красных сарафанах. И теперь был у меня и платочек красный из штапеля, обыкновенный вот на голову платок. В школу я ходила в Хатожскую. По-моему, какой это класс? Шестой, по-моему. - А как вы сказали: четывре "Г"? Гитлер, Гебель... - Гимлер, Гебельс, Гитлер и Геринг. Четыре Г. Свастика рейстага была. - А кто это придумал? - А там Германия придумала.... А это потом мы уже... ну кто-то расшифровал. - Это вам немцы такое сказали или вы сами расшифровали? - Я не помню, кто сказал, но это точно, потому что и позже это говорилось и именно так объяснялось, вот. - Ну, как вы пахали? - Ну, пахали, пахали... Ну, огород посадили и нам и вот этой Шуре, у нее мать была и бабушка. Но она была, её мать сестра моему отцу была. Теперь я вспоминаю чё... Мы, значит, когда я перешла уже в 6 класс, это уже после освобождения... Урок отвели один учителя, а потом нас вдруг вызывают всех в коридор, в школу. Школа сохранилась, не сгорела, каменная бЫла. Восемь классов там было, давали образование нам. И кто-то кричит: "Ура! Победа!" Ну, директор выступил и сказал, что, говорит, после этого вы пойдете домой. Ага, а я говорю: "Ага. Мы что зря пойдем домой? Ничего подобного, ищите палку!" А я ... ребята нас было человек девять из Садовищей, а еще из Зловодки девчата ходили, из Ветьмицы с нами ходили, потому что там школы сгорели все. Я одеваю этот свой красный платок на флагшток, как его сейчас называют. И вперёд отрядом! С днем победы мы шли до Садовищ с красным флагом. От радости. Это точно говорю! Без всякого вранья, вот. Приходим в деревню, а у нас там два дома горят. Как раз день победы. Тока от нас подальше, поближе туда к Хатоже... ...... |
Блинова Вера Ивановна | 32441-1304 |
| 2006 | Миронихина Любовь Фёдоровна |
О концерте немецких артистов в Хатоже С. - А где вы говорили, был концерт, помните, приезжали немецкие актрисы? В.И.- Ну, прям против нашего дома. Прямо вот сейчас там, знаете, брат мой живет на этой стороне.... Напротив дома стоит трактор. И дом стоит. Вот на этом, где дом стоит, не было ничего. Там было пустое место, типа такой площадки: один дом с одной стороны, другой - с другой. А тут были сараи. С. - И что, приезжали артисты немецкие? - Немецкие. Это немецкие. Я сама их, так близко вперед нас не подпускали, но все-таки сзади мы были... - Но вы говорили, что там русские девушки тоже пели, выступали? - Нет, русские не выступали. Русские танцевали после концерта. Наши девчата танцевали и с немцами, и с русскими, со всеми. А пели только немки, ну наши ж не знали ничего еще, ну что они будут петь? Песни русские они же не будут петь? Одна у нас всё пела эту... Лили Марлен... - Откуда она знала? Выучила? - Она выучила..., немцы же все с губными гармошками и ещё и напевали. Я-то не очень увлекалась этим, я вообще не пою сама, я только так брехать могу, басни... ...... |
Блинова Вера Ивановна | 32442-1304 |
| 2006 | Миронихина Любовь Фёдоровна |
О том, как в первый раз "отступали", в 1941-ом году С. - Значит, первый раз вы побежали от немцев, да? Куда доехали? В.И. - Доехали мы почти до "Звезды". Видим, солдаты идут через плотину, наши солдаты, идут и в магазин сразу, грабить, там всё: хлеб там, соль, кто сахар берет. Помню, нам булок хлеба набросали. Речка там была. Там была плотина, тока мы проехали - сразу за нами взорвали тут же наши. Сколько-то времени ехали, такая-то история: там тоже плотина и тоже взорвали за нами, и потом мы поехали. В общем, типа лесных дорожек, такие маленькие, не четкие дороги, и попали в какой-то поселок. Я уже даже не помню названия его, но где-то близко к берегу. Дядька вернулся и сказал... Дядька пришел к родичам. Говорит на мою мать: "Куда ты едешь?" - "Я, - говорит - в Безмолвино. - "А я, говорит, оттуда". Ну и рассказал обстановку, там немцы. Он на нее посмотрел, а у нее живот уже большой, пятым. "Хозяйка, - говорит, - езжай ка ты домой". И мы послушались его. Только плохо, мы все документы оставили там, в заваленку закопали на всякий пожарный, и мать потом забыли взять их с собой, вот. А ехали мы обратно теми же дорогами. Потом мы ночевали, в Марьино какое-то ночевали, в Лопахе ночевали, в Красных Спасах деревня... А немцы догнали нас давным-давно и прошли, мы их фактически не видали до тех пор, пока приехали домой, не видели их. От Красного пахаря мы поехали, такая дорожка, она по краю леса идет... И вот мы едем, а видимо или лошадь замялась.... Солдаты наши в лесу попали, голодные, все подошли к нам и спросили: "Может, что перекусить есть" А мать там хлеб испекла пока ехали домой, у кого-то. Ну, она сразу подоила корову, коров. Вот что интересно - никто нас не останавливал с коровой. Они даже не видели просто. Мы ехали - дорогу не видали. Подъезжаем к переезду на Абуховский поселок, который был, сейчас его закрыли уже. Смотрим, женщины копают - наши женщины, да еще кстати, только выехали мы из леса, там перед лесом то ли поле было раньше, в общем, чисто место, называется Падерская вышка. Мы еще смеялись: Падерская вышка там. Как жаль мне, сколько там лошадей погибших лежало, жуть! Мы даже со счету сбились и не надо говорить... Видимо конников наших, а может, нет, скорее всего, наших, должно быть, немцы конников наших застигли где-то. Мы подъезжаем на переезд, смотрим: женщины наши деревенские копают картошку, колхозную картошку. Там еще не копана была. Это все сентябрь месяц был. Где-то числа двенадцатого, вот такое время или тринадцатого вот. И они узнали маму издали и кричат: "Маша Предеха едеть, Маша Предиха едеть!" А мать так называли, потому что отец был председателем колхозным. Пред, пред, ну и Маша Предиха. Вот так, а мы не копали. Я уже понятия не имею, кому они копали, не знаю... Нет, себе-то картошка была. А мы когда приехали, свинью уже немцы забрали и увезли. Корова с нами была и лошадь колхозная была с нами. В доме картошка тоже была под полом засыпана уже, та осталась целая. А в сарае немцы скормили лошадям своим, и не столько скормили, сколько попортили ее, она там никак не пригодилась. И так мы оказались дома, в оккупации то биш. А второй раз нас немцы угнали... (в 1943-ем.-Л.М.). ...... |
Блинова Вера Ивановна | 32443-1304 |
| 2006 | Миронихина Любовь Фёдоровна |
Как ходили лечиться к немецким докторам С. - Ну не только вас, наверное, всех водили? В.И. - Водили, да. Помню, мы только носили либо яйца, либо молоко, либо землянику летом, если была, и они принимали. И в Бетлице медпунк был большой. Железнодорожный так он и остался. А работали немцы там, вот туда я с глазом ходила. А этот Ливен, врач был. И этот лечил. Но только с глазом я не к нему ходила. Нет, это другой доктор. Доктор-врач у немцев был на Бетлице. А занимал тот пункт, который был у железнодорожной больницы. Вон там лечил, я к нему ходила. Такой случай у нас был... Мать пахала огород, не знаю, подо што, не помню, а, наверное, под осень уже или картошку мы собрались копать. А у нас в сарае стояли немецкие лошади, здоровые, тяжеловозы. И они летом их, вернее, днем выводили на улицу. Чистили там сами, кто у них, то ребят наших заставляли. И они вот, у нас там проулок такой, проход был небольшой: с одной стороны стояли лошади и со второй стояли. Наша эта маленьшая Раюша, дочка, ей было полтора года всего, когда это был август месяц уже 43-его года. Она увидела мать на огороде и пошла туда к ней. А лошадь немецкая... Он, конечно, не трогал ее, лошади смирные эти были. И он наверное махнул..., и ей вот тута рассечена были... Копытом! Ну, муху, он, наверное, ногой толкну. И в ней сразу кровь... вся... Как несет ее немец, как ругается на нас! Как он там ни ругался, а мы не понимали ни черта, вот. И я помню так вот: она кровью вся залилась... Мы бегом, бегом... Тут-то они ее немножко полечили, но не залечили еще. И тут освободили. Представляете: ни наших врачей нет, ни немецких - никаких. Я как щас помню, у ней болячка вскочила, ну вот эта место еще (на лице). И она по лицу разнесла эти водянки по всему и стала... А красивая она у нас! И гонялась за мной. Сестра старшая маме помогала уже, а я больше с ними находилась. И я её лечила, чем бы там не говорили, но лечила, во всяком случае... И потом наши уже пришли и что-то какую-то мазь дали, и все быстро успокоилось. А приехали-то - дома нет! Мы поместились там, у кого сгорели-то дома, поместились в доме моего дяди, дяди Якова. А они в новом сами, а в старый был пустой. Близко коло нас был, и мы туда добрались. Пока, не дали вот нам дом. Ячьмень обдираный у немцев тоже... У них же лошадей они кормили ячменем, вот как у нас сейчас сечка, нет - перловка. Это тоже ячмень только обдираный по идее. Вот. А они таким лошадей кормили. А женщины наши пронюхают что хочешь, они ж там бродили, и мы тоже так сзади. И что интересно, зенитчики, кто-то там, наверное, оббежал, заметили нас. Вдвоем. Опять с этой Зиной, мы с ней лошадей пасли. Кричит: "Киндер, шнель отсюда" На нас. "Дети уходите!". И мы тогда ничего не набрали. С. - Ну, как вы не боялись, слушайте? А мы никогда, в Бетлицу мы ходили свободно. Партизаны у нас поблизости не были, потому что боялись - все время немцы стояли и, тем более вот у нас в доме живет месяцев по шесть четыре штуки сразу. Как в тюрьме были. Ну, вот они жили все время, постоянно... С. - А как вы про болезнь свою расскажите, что у вас на голове-то там было? В.И. - У меня заболевание корней волос. И никто вот, перед началом войны, помню я, отец водил меня, возил в Смоленск, и я запомнила главную Смоленскую, как ее, стену. Там и сказали, что придется покупать парик, что я буду лысая, да. А потом уже посмотрели, а я чего боялась еще: вот у двоюродной сестры, у отцовой сестра, она молодая, осталась совсем лысая, выпали волосы у нее. Понимаете, вот и я этого боялась. С. - Ну, а в войну, значит, повели вас лечить, у вас что, ячмень вскочил? В.И. - Это с сестрой я пошла, помню, яичек мы у мамы взяли, к врачу этому. Лечить мы пошли не волос, а глаз лечить мы пошли. А он стал меня - раскрыться, а я ходила в платочке, в школе сидела в платочке, потому что волосы все вырастают и разные, где-то темные, где-то посветлее, потом уже потемнели позже. Сказал, чтоб пришли с кем-нибудь из родителей, с мамой или с кем. Я пришла домой, рассказала, и мама меня повела опять назавтра. Взяла что-то там, чтоб дать... Он посмотрел, посмотрел и говорит: "Мутер, не расстраивайтесь!" Через переводчика, значить. "У дочери вашей, как восемнадцать лет исполнится, так вырастут волосы". И у меня такие две косы выросло, дай боже! Детская болезнь корней волос. ...... |
Блинова Вера Ивановна | 32444-1304 |
| 2006 | Миронихина Любовь Фёдоровна |
Данилкина Пелагея Васильевна, род. в 1931 г. в д. Весёлое. Окончила 2 класса. Рассказ О прошлом: бои в Высоком, оккупация, гадания об ушедших на фронт, работа в колхозе Соб. - Вы из Закрутово или из другой деревни? П.В. - Из Закрутава. А штой-та будить? А то я наговорю... Ой, тут если рассказывать усё, я не знаю даже... У нас мать была, и мы две дочки были у матери. Невестка была, мальчик был маленький. Ну, были уже..., када немцы приехали, нас...мы у лясу повыкапывали сабе окопы, у лясу жили, у окопах... Большая, наша деревня очень большая была. Ну и тут они расселилися ж у деревню, нас повыгнали из хат. Ани тут были хозяива ж... у диревни, а мы жили иде..., у ямках. Соб. - Бои тут были? П.В. - Через нашу деревню через эту такой хронт ишел! Это невыносимо. А йшли они как - старым Катериненским бальшаком. Вы не знаете это? И йшли оны этым большаком. У нас уся... пробирались они на Москву. Такая у нас была битва! У нас сколькя солдат побили! У нас вапще там такая война была, что я не знаю даже! Это забыть никада нельзя. Ну, тут уже када стали отступать, наши стали... мы ж у лясу жили, а как пайдём домой, а там немцы смотрють...недалёка ж были - бах! Бьють нас, видють же, что мы идём у деревню. Снаряд как пусьтють, пусьтють... Пришли русские. Мы сидим у траншеи, дети, матеря. Русские пришли о говорять: "Уежжайте, - говорять, - уежжайте, куда хочите, - говорять, - а щас будим немцев гнать". Мы порастерялися тут-та все, в лясу. Ой, не могу и говорить-та (плачет). Мы и коров потеряли, и ета, женщин побили, и детей. Ну, уходить как стали, а была ета ж осень была, грязно было. А вжё порвали все провода, усю связь порвали. А мы как отходили, дак позапутались у етой всё, у связи етой, у проводах всё. А тут русские от Кирова ишли, как открыли огонь. Наши, еты русские "Катюши" и "Ванюши", а мы сериди их. Мы середи их были, середи этого огня! Немцы по русским, а русские по немцев, мы в среди. Побило много у нас. Ой, что было, это выговорить страшно, выговорить страшно! Ну, што? Пожгли всё, как отступали, немцы, как погнали наши немцев наши. Всю-всю деревню, вот из конца в конец - всю сожгли. Мы когда еще были в окопах, вот выходили так, смотрели: деревня вся была цела. А как только отступали, всю-всю сожгли, вот даже притить некуда нам было. На голый курган пришли. Было здание одно оставлено, правление у нас было через дорогу. Мы ета, несколько семей, жили у етом здании, пока там попостроили себе хатенки. А так строили? На себе лес возили. Я неграмотная отсталась, я два класса кончила и всё, посля войны. Ни тетрадок не былО, ничего. Учиться не за што было. Только и знай уроки - и пошли у лес таскать на зиму ж хатёнку собирать. На себе вывозили. Усю-усю хатенку вывезли на себе. Какое тут здоровье будет? Ничё не было. ГолодовАли, мы голодовали как! Мы ели и крапиву, мы ели и липник, мы и усю траву поели. Нам после войны... Соб. - А вы картошку собирали по полям? Как вы называли эти блинчики? - Собирали. А хто как называить: крахмальные блины, баранки, ети, крахмальные котлеты... Собирали картошку, лазили вот так, по колено. Толкли. Сушили, толкли. Блины пякли, баранки пякли. Оны нам душу выели, ета картошка. На етай картошке мы сидели, питалися. Соб. - Ну их называли как-то, тошнотики? - Ташнотики, да. Их по-разному называли. Всё! Хозяйства никакого не былО! Всё поуничтожили. Пока мы не понажили чуть-чуть, чуть-чуть обжились, когда-то что-то.. Соб. - Как жили с немцами? Два года они у вас в доме жили или выгнали вас? П.В. - Ины и выгоняли нас. Выгоняли. Мы жили у бункерах. Они ж, как приехали, сразу хозяевА стали. Всех жителей повыгнали: живи где кто хочет. Повыкопали бункера на городах. Соб. - Как они себя вели, обижали? П.В. - Ну, тута ж, када они приехали, они ж хозяева были, они ж усё потобрали, когда только ворвалися, всё. Када уже прижилися, они чуть-чуть мало-мальски, тада они стали вроде бы поспокойней. А када ж они приехали, они ж усё хватали: и свиней хватали, и курей хватали, и коров хватали, и усё на свете хватали... С. - Говорят. Они одежду, холсты отбирали? П.В. - Усё они отбирали, что попадёть им под руки, то и отбирали... Валенки отбирали. Всё ихнее было, всё отбирали. С. - Расскажите какой-нибудь эпизод про войну. Были бои вначале? Вот вы рассказывали, как уже уходили. А вначале, когда пришли они? П.В. - Вначале стали листовки бросать. Мы, ета, самолёты низко летали, там свои закидали листовки, что, мол, сегодня ждите немцав. Листовки всё были. Ну и едуть обозы через нашу деревню, сядня, говорять, приедуть к вам. Ну и мы сидим вечером, закрыты все окна, всё позавешано. Всё, штоб свету тота ж не былО. Ну и к вечеру нагрянули они как раз. Мы только что... Мать вышла посмотреть у окошечко, сверху хотела открыть. А они сразу как сунулись. И всё, домой к нам у хату, со штыками с етыми "Матка, русь?" Стали русских искать, со штыками, и под кроватью, под пол лазили - усюду. Мол, партизан... Как прорвалися, так и усё. Так и всё ихнее. Всё было это страшно... С. - Ну а что особенно страшного был за эти два года? У вас были расстрелы жителей, издевательства? П.В. - Ну были. Приезжали, они ж тама уже поселилися. Им надо дороги рашшищать было. Гоняли на дороги. Не пойдешь, плетки получишь или мать отстегають. Матерю плеткой, матери ж жалко, что такие ешше дети, а их гоняють вот дороги расчищать, а зимой мороз какой. Не пойдешь, матерю прибьють плеткой. Забирали детей. У нас не жгли, а закрывали в сарай. Мы в сараях и ночевали, всё. Родители наблюдають, тода скажуть, нам принесуть поесть, в сарай. С. - Угоняли у вас девушек и парней в Германию? П.В. - Ну, уежжали тут-та сами у Германию, как только начался фронт, так... Некоторые уежжали, вон деревня была Крайчики. Они усе сразу пагрузилися, када стали отступать немцы, и оны в Германию повъехали. Сами, добровольно. С. - А почему? - Ну тута ж, думали теперь, жизни никакой не будить, а с немцами лучше будеть. Они семьями уежжали, потом вярнулися. Жизни же хорошей искали. Жить же негде было. Ехали хто куда. Много тут успомнишь... Два сына было, один не вярнулся и другой. Одного у Ленинград узяли учиться у матери, мать была ж уже вдова, четверо детей было. Уговорили, что у Ленинград давай отправим, он человеком будеть, вывчится - у ремесленную школу. Как поехал у ремесленную школу, тут война началась. Там погиб он. В блокаду попал и с голоду погиб. А другой, старший, с двадцать первого года был... Коров отгоняли. Тода ж коров отгоняли, как немцы стали наступать, так коров тут угоняли колхозных. Ну, и с дороги как приехал, поехал на учет становиться, сразу как забрали, так и всё. На фронт, на войну. И никакого ни слыху ни... Отстались... мать, невестка с ребеночком... С. - Что вы рассказываете своим детям, внукам о войне? П.В. - Што детям про это рассказывать? Мы сами набрались страху. Как мы жили и што видели - рассказываем. Как мы жилИ? На себе в колхозе пахали. Пахали. В колхозе ж ни лошадей, ничаво решительно не былО. У плуг вон человек десять-двенадцать подросточков, мы. Ета, женщины постарше - отдельно, а мы - отдельно, таскали плуг на сабе, бороновали на сабе.... дрова наваливали на себе, гароды сажали, человека три-четыре соберёмся , двора 3-4, пашем на себе, одному попашем, другому, третьему, и картошки так-то сажали на себе. И бороновали. Всё на себе делали. Не было ж ничаго. Ни помощи не было ж, ничаво. Лошадей не былО. Потом стали бычков выращивать, на быках стали. Лопатами копали, усё у колхоз, все у колхоз. Никакого ж транспорту не былО. Всё на себе, всё на себе. С. - Что Вам рассказывали о коллективизации? Как она проходила? П.В. - Не знаю. С. - У вас на войне погибли два брата. Было ли такое поверье, что убитый приходит домой проститься? П.В. - Неа. Ходили всё тогда гадали. Невестка все ходила на старшего брата гадать. Усё гадала она, что он живой, а не пришел жа к нам. А гадали усё живой... На картах гадали. С. - Сны какие-то снились? Разгадывали сны? - Да, сны. Разгадывали. Ничё, не вярнулся он. Как пошел, так и пошел. Сны не угадали. Как пошел, так и нету. ...... |
Данилкина Пелагея Васильевна | 37747-1306 |
| 2006 | Миронихина Любовь Фёдоровна |
Как бомбили Бетлицу Расскажите, как бомбили Бетлицу, как вы увидели это, расскажите, как наши прилетели и бомбили? В.И. - Самолеты не наши летели. - Вы говорите, что с крестами. - Мы... полтретьего дня, мы вышли, хотели пойти в малинку, трое, три девочки, хотели малины к речке потихонечку от немцев. Людей-то нет. Люди угнаны были наши (немцами в 43 году. - Л.Ф.). Стоим! Самолеты прилетели в сторону Брянска. Это Сеченский аэродром, там немцы были. Девять штук пролетели, потом через какое-то, ну минуты через три, еще гул тот слышан был, еще девятка летить, и наконец третья девятка летить. Вот когда третья над нами пролетала, послышались эти, визг бомб. Не просто там, а прямо визг, свист такой. Я знала, потому что у нас... Я говорю: "Девчат, бомбы!" Через дорожку овраг, третья землянка чужая, а соседа не было - их погнали, и мы в эту землянку втроем шарах туда и все, вот. Самолеты ушли, не кружились, ничего, не пикировали, абсолютно ничего. С. - Это они по ошибке, что ли сбросили? - Я думаю по ошибке, а может быть это... дело темное. - Зачем же им бомбить своих же? - Нет, я думаю, что это кто-то что-то там подделано было. Я не верю этому ничему. Ну и все, а потом мы слышим: бух,бух,бух,бух... - Снаряды? - Это снаряды с вагона начали рваться. С. - Ну, вы знаете, а другие рассказывали иначе. Когда это было в 43-ем? Что наши налетели, а там как раз стояли снаряды В.И. -Это тот, кто не видел, кто не был рядом. Это вот в вашей книжке вот написано. Прохоренков Владимир Санныч. -Ну, Зина Гурова тоже рассказывала. В.И. -А Зина там не была, она посуду мыла. А семья ихняя была угнана. Поэтому я даже не знаю, была она там или нет. -Была она там, была. -Не знаю, не могу сказать. Так, и еще потом писал в заключение этих самолетов... Какой-то. И ему тогда было шесть лет. Что он мог знать? Да ничего абсолютно, вот. А он исходил из того, что эти бомбы попали в этот самый, эшелон стоял с горючим. -Да, и снаряды. -И снаряды, там и раненые были, и продовольствие было - всё... Вот от этого бухало очень долго, но не сильно, как говорится. Черным-черно, дым страшный был. И горело до 11 часов вечера. Когда бухать перестало, мы побежали у землянку... ...... |
Блинова Вера Ивановна | 32445-1304 |
| 2006 | Миронихина Любовь Фёдоровна |
Антонов Павел Афанасьевич, род. в 1931 году в дер. Починок Калужской области. Окончил 10 классов и первый курс Лесотехнической академии в Ленинграде. Павел Афанасьевич многие годы пишет свои воспоминания о прошлом, о войне, историю своей деревни и судьбы односельчан. Рассказы О прошлом. История семьи. Коллективизация. Отец. В Починке никто не был раскулачен. Просто одна семья вычислила так, что она может попасть под эту метлу. Они по тихому реализовали скот, постройку бросили, бросили ригу с молотилкой и с веялкой - это колхозу досталось, добровольно. Сами рассеялись где-то по Москве. Позже они поддерживали связь со своими родственниками. Моя первая жена, кстати, ушла к одному из отпрысков этих самых Шнырёнковых. Вот и всё. В 37-ом пять мужиков ушли в сторону Магадана... Вернулись трое, двое... Но это были не кулаки. Ложный донос... Это были просто крепкие крестьяне, которые чувствуя... их как-то, если они какую-то оппозицию пойдут против коллективизации, то их заметут, они первыми создали колхоз, вступили в колхоз. А это когда пошел 37-ой год, тут же стали понукать: давайте врагов народа называть. Это Карпузовы, три брата - Ефим Михайлович, Виктор Михайлыч. Ну, а третий ихний не вернулся, Николай Михайлыч не вернулся. Но не вернулся от несвоевременно оказанной медицинской помощи. Он сам аппендицит схватил. Ну, живот схватил, а он - "мне бы живот погреть, грелку или там на теплую печку". А это ж провоцирует прободение, ускоряет событие. Вот так вот, что он был не замучен, а просто сам пошел на работу будучи уже больным. Ну, и было две семьи Фроленковых... Там арестовали сына и отца. Отец был Карп, отчества не помню. И Ефим Карпович.. Это в годы Гражданской войны приходило, допустим, задание Жерелевской волости собрать двести или триста пудов хлеба. И значит, комбед собирался и перебирали: что, дескать этого и нечего трогать, у него у самого едва ли хватит до нового хлеба. Ну, у этого можно потрясти пудов пять, можно обязать мешка два, чтоб привез на ссыпной пункт. Продотряд у нас тут был лишь однажды. Продотряд это формировался так. На каком-то заводе у рабочих дети мрут от голода. Какая-то создается инициативная группа: поехали на деревню, берите у кого там шмотки какие, ситец или еще что там есть, чтобы мену какую-то делать. Ну, уж если нам мало за это дадут, тогда... тогда полазием по амбарам, у кого побольше, отполовинем! Вот это продотряд. Ради спасения детей, а не на самогон это... Ну и сами же от голода умирать не хотели. В это ж время накладывалась, как правило, эпидемия тифа. Она любила: где голод, там обязательно какая-то напасть, эпидемическая болезнь. В наших краях один раз был продотряд. Моя мать сожалела - у ней отобрали полмешка овса. Сожалела больше не о том зерне, которое отобрали, а о том, что мешок в пути порвался, и овес скормили лошадям. А лошадей мобилизовали тут, жерелевских, починковских. До тех голодных рабочих и их детей зерно-то материно и не дошло. Она сожалела не о том, что взяли, а о том, что пошло не по назначению. Ну, с родителями моими тут не типичная вещь. Это отец (показывает фотографию), который во время газовой атаки, ихний полк задохнулся от газа. А отец обслуживал наблюдательный пункт, где были офицеры. Газ тяжелей воздуха, шел низом, а кто на возвышенных местах, отстались. Ну, уйти нельзя, спуститься вниз, значит, тоже задохнуться: там газ еще не проветрился. Они сидели, и их голыми руками... немцы вошли, у немцев были противогазы, а у нас не были. Вошли и голыми руками тех, кто не задохнулся, забрали и угнали в плен. И вот он больше четырех лет был в немецком плену. Но лагерь находился в такой провинции Эльзас-Лотарингии. Это спорная территория между Францией и Германией. И однажды французы предприняли... Освободили французы его. Не только его, а несколько концлагерей. Им было предложено грузиться на пароходы и идти на юг России к Деникину. Но среди них нашлась инициативная группа, что есть, была какая-то Женевская конвенция. Человек, попавший в плен, в этой войне больше уже не участвует с оружием в руках, ни на чьей стороне. Если какая-то сторона принуждает, то она нарушает вот эту самую конвенцию. Ну, и они дружно отказались: что мы не знаем, что происходит у нас на родине, а вы нам предлагаете узять оружие и идить убивать таких же, как мы, русских. Не пойдем! Им вначале было французы сделали хуже, чем немцы - даже воду отключили, в концлагерь перестала поступать. Ну, к вопросу о солидарности: когда на военных заводах на французских рабочие узнали, что это происходит, что русских жаждой морют, не только голодом, за отказ участвовать в гражданской войне, - забастовали военные заводы французские. Французам пришлось идти на уступки, что не идете и черт с вами, из вас и вояки такие-то будут раз вы, невольник же не богомольник. Он потом пять лет во Франции был. Вернулся в 24 году, весной, уже после смерти Ленина. Он ничего не понимал. Их в таком вакууме информационном продержали. Он на чугуно-литейном заводе работал во Франции с неплохим заработком. Копил франки. Когда домой ехать, ему советские деньги предложили. Он говорит: "Какая чертовщина! Это не деньги. Мне дайте те, где Екатерина вторая". И ему дали. Две пятисотки царских, которые хождения уже... Он границу переехал - и чаю попить не на что. В банке-то обрадовались, во дуралей нашелся! Не знает, что... Вот так вот. Он был наполовину грамотный, печатными буквами он читал, газеты, книжки даже. А письменными такими читать не умел и сам писать не умел - вот такая грамотность у него была. Он таким и приехал (глядя на фотографию: отец в городской одежде, пиджаке, котелке.- Л.М.). Крестьянин, бедняцкая семья. Так вот, про коллективизацию. Он пришел, эти пятисотки держит в загашнике. То ли надеялся, там же пропаганда была, что большевики недолго набудут. Что он надеялся, эти пятисотки в дело у него когда-нибудь пойдут. А брат был у нас 13-го года рождения. Это в его отсутствие человек уже стал комсомольского возраста. Брат говорит - в колхоз! Он говорит - голову оторву! Когда подошло время коллективизации. У нас она пошла в 30-ом, в начале тридцатых - 30-ый, 31-вый. К 33-ему еще не закончена была. Вот. Пошел с мужиками в заработки, в 32-ом году в июле. С моей памятью такое: что я в августе 31-го родился, в июле мне нет года. Я помню, что я сидел на подоконнике. Мужик подошел усатый, меня поцеловал, уколол усами, я заплакал. Он говорит: "Ты не плачь, тебе работать надо, самосад вон выращивать, курить вместе будем, с работы вернусь". Это был отец. Он не вернулся, он умер от заворот кишок. Там спрыгнул с платформы при разгрузке кирпича, живот что-то схватило, у барак свезли, а скорую позвали, когда он уже при последнем дыхании... Так что он умер, прожил после Франции восемь лет. Пока он был жив, он запрещал даже помышлять о колхозе. Он развел такую стройку: строил ригу, строил двор, на котором можно было держать две-три лошади, пяток коров и всё такое. Он собирался крепко жить. Он надеялся, что всё это поветрие бог не допустит, чтоб это было долго. Он был верующим и довольно агрессивным человеком. К вопросам, которые ему не нравились... Ну, в силу своей неграмотности или малограмотности... конечно, информирован был о происходящем очень слабо... Так вот, коллективизация у нас в деревне пошла так: пошли люди, в первую очередь они создали товарищество по совместной обработке земли. Это люди с непропорциональными семьями. Были семьи, например: семья работоспособная, но пять дочерей и ни одного сына. Это не коммуна. Коммуна в Жерелёве была на месте барского имения. Коммунары сами, с кем я имел общение, молва была так, что все проели, все промотали, там листья липовые ели, у парке рвали, и разбежались. В самом деле, коммуну ограбили. Коммуна не на государственном коште была. Она для себя хлеб выращивала и даже сдавала государству госпоставку Так вот, они госпоставку сдали, но кто-то сплутовал, что эта квитанция исчезла. И с них взяли еще раз, то же количество хлеба, и тогда их обрекли на голод, и они разбежались. Что тут, чья рука это была? Просто вора или классового врага - это одному богу теперь известно. Но коммуна в Жерелеве распалась вот таким образом, что с нее взяли дважды... да, за речкой, за озером. Товарищество вначале: имущество у каждого своё, земля у каждого своя. Но они друг другу помогали: допустим вот там, где одни женщины в семье, достаточно жниц, но нет косарей. Так вот, косари помогали им скашивать, а они косарям где надо вот, обратная ситуация, преобладание мужчин в семье, они им с просушкой сена, допустим, помогали или с жатвой. Вот на таких условиях. А когда заговорили о коллективизации, эти же семьи, семей двенадцать создали колхоз. Что касается Починка, вот, по воспоминанию моей матери, там принуждения не было по существу, видимо вот этих вот, маленький колхозик, кто-то настраивал так: с работы как бы вы не были усталыми, вы должны идти с песнями, с плясками. Пускай единоличник-парень, ваш ровесник из-за угла смотрит, что как хорошо в колхозе, весело, дружно, а я один бьюсь на своей нивке, никто не поможет и никто не обругает. Ни обругать, ни помочь некому. И молодежь в основном тянула родителей: что я один там буду на покосе или на нивке биться. Что молодежь была инициатором вступления в колхоз. К 33-ему году уже единоличников из восемьдесят дворов было дворов пять. Причем, это были как правило, бедняки. Причем, вот у меня родственники были, это Илья Андрееич, и его мать говорила: я пойду в колхоз, когда у мене на ладони шерсть вырастет. Это равносильно тому, как сказать, когда на горе рак свиснет, что вообще не собирались идти в колхоз. А Илья Андреич кончил семилетку, поступил в педтехникум. Тогда так это называлось: не педучилище, а педтехникум, или теперь колледж. И он на них говорит: "Вы что: Я буду единоличником? Какой же я учитель тода буду!" И он попросту пошел и написал заявление в колхоз, не спрашиваясь. Ну, за отца подписался, отец-то неграмотный. Так что, в нашей деревне принуждения по вступлению в колхоз просто не было. Колхоз создала молодежь. Вот так. А родителям было.... не конфликтовать же. Сын или дочка возьмет и укатит в город. И что ты тогда будешь делать на своем наделе? В колхозе нормально шли дела в первое время. Потому что над колхозами еще не висела лапа контролирующих органов, районных. У колхозов было полное самоуправление. Это вот мне запомнился такой рассказ, что в 33-ем году у нас был сырой год. Где-то была засуха в Поволжье, на Украине. У нас был сырой год, хлеба отмокли, рожь и уродилась такая наполовину с сорняками. Ну вот на собрании решили, что на трудодни выдавать вот такое, несортированное зерно, мякину отвеять, а уж костерь там это и отстальное, пырей - это зерно пусть отстается. Это после размола хлеб будет, но он будет на вкус горьким. Это в деревне знали, потому что Россия голодновата всегда была. Это неправда, что она была изобильна. Если вот Бунина стать читать, то начиная с 88-го года (1988): "Безотраден путь мой... глушь лесов да холод, голод деревень..." Это конец Х1Х века. В начале ХХ-го та же тональность у Бунина. Это он потом из Франции, ему очень мила стала та Россия, дореволюционная. Когда там еще голоднЕй ему привелось быть. И председатель колхоза, ему причиталося восемнадцать пудов хлеба на его семью, он ухитрился получить зерно, отсортированное на посев, которое уже было без сорняков. Так вот инициативная группа, там правление колхоза, ревкомиссия сразу видят, что-то Гриша погрузил свое зерно и сразу на мельницу повез, семенного взял плут. Лесников это был. Раз укатил на мельницу плут, значит, себе семенного взял. Приехал с мельницы, а эта группа: "Покажи муку!" - "Ну, что, мука и мука". - "Нет, плут. Мы размололи, то что нам дали, вот какая мука, а твоя какая. Сразу собрание по утрате доверия. Гриша - долой! Назавтра отнесли протокол в сельсовет и всё: что мы сменили председателя колхоза, он нечестен. Вот так было... Колхоз имел пасеку. Фермы были и свиноводческая и молочная, но они были небольшими. Государству они не густо давали. Но бЫла даже пчелопасека. И на моей памяти, что нам даже поллитровую баночку меду дали. Мать одна работала в колхозе, уже немолода была. Даже мед на трудодни был. Ну, а потом, это уже после войны, стало так: есть на току зерно, выполнил колхоз план - не выполнил, первая заповедь государству вези! И не разговаривай! А что может быть даже и... был такой колхоз "Красная Звезда". Это деревня Лозы и Новоселки. И я узнал, что в этом колхозе... Всюду уже работали за палочки, только чтоб не попасть под репрессии, что ты уклоняешься от работы в колхозе. Ну, там лошадь ты имеешь для подвоза дров, для обработки огорода - и пожалуй, единственное, что колхоз колхозникам в то время представлял. В Лозах слышу, дают хлеб и даже деньги! Я в то время уже был селькором, и пошел туда. Это где-то так 49-ый, может, 50-тый год. Нахожу председателя колхоза: - Иван Василич, вы в самом деле в этом году уже дали по полкило зерна и по два рубля за трудодень? - Да, дали! - А дальше? - А дальше.. На отчетном там подсчитаем, может, еще добавим по столько же, а может быть, и нет. Там как колхозники, что может, постановют продать и что-то для колхоза приобрести для общественной... - А сверх плана? Это ж тогда для печати было такое самое такое лестное слово - сверхплановая сдача, сверхплановая продажа. Он говорит: - А сверхплана свезем возок, чтоб у нас было не сто процентов, сто и одна десятая сдача - и будя! А отстальное пусть спрашивают с тех, кто не выполнил. - И начальства не боишься? - И начальства ее боюсь. Что они мне сделают? Арестуют? Мои мужики их палками прогонют, кто будет меня арестовывать. Я с колхозников спрашиваю работу, но я колхозникам должен обеспечить кусок хлеба хотя бы и немножко денег. Так что вот там, где был председатель вот так - мужественный и постоять за интересы колхозников, там кое-что получали и в послевоенные годы. Но... в большинстве случаев... Соб. - Что Вы закончили, где работали? П.А. - Только десять классов. Я уехал в Лесотехническую Академию в Ленинград. И только там понял, насколько мы, деревенские люди наивны: что я предполагал, что на стипендию можно в городе жить. И очень скоро поняв: тут на родине Левачев болен туберкулезом, Дёмичев болен туберкулезом, еще с Семирёва мальчик. Я понял. Что на таком рационе я туберкулез заработаю, а не диплом. И я пошел на лесоповал по вербовке работать. Это 52-ой год. К тому времени меня пригласили в торговлю работать, я стал за прилавок в сельмаге. Пятнадцать лет торгового стажу. Но это все случайности. Меня тянуло к журналистике, селькором я стал еще с 49-года в восемнадцать лет. Написал первую заметку "Я голосую". Радовался тому, что мне 18 лет. Но я еще в то время был школьником: у нас же оккупация два года отняла. Когда немцы пришли, мне было десять лет. Двенадцать, когда они уходили. Ну, брат тоже, когда в колхоз вступили, пошел немножко поработал. Кстати, если о коллективизации. Теперь не моден Исаковский, но есть у него стихотворение, где он пишет... А стихотворение по-моему называется "Враг", что "ты посылал своих сыновей, "стальной семизарядный соловей щелкал". Обоз хлебный нашего колхоза попал как раз вот под такую банду, где на всю банду один заржавленный наган, но троих убили. Мойму брату одна пуля сюда (в руку.-Л.М.), видимо он в это время пытался коня разогнать так, чтоб уехать, и выстрел в сердце был направлен, но пуля попала вот сюда в бицепс. Ну, а потом, когда стащили с воза, его просто револьвером, видно, патроны кончились, нагановской рукояткой били по голове так, что весь череп сделали вмятинами. И когда на призыв пошел, хирург, мы были в Спас-Деменске, не знал этой истории и говорит: "Антонов, тебе что, черти город молотили на голове?". Он говорит: "Почему черти? Бандиты". Это был мой брат, тот самый. Ну их так и не отловили. Верней, живым... Мешновой брат пять суток жил. Ну, у него пуля вошла вот за височную кость, мозг не задела, но все-таки... Были деревня, где по сговору... Допустим, уполномоченный приезжает, объявляет собрание, а люди просто не идут на это собрание и все... Но недолго они отставались. Если партия постановила - "стопроцентная коллективизация..." Просто этого уполномоченного вызывали и говорили: "Да ты что, дурак, не нашел способа собрать людей?" Потом как правило кино ставили или что-то, собиралась в основном молодежь. Отставляли совершеннолетнюю молодежь и через них проводили протокол о создании колхоза. Какие ребяты в семье имели достаточный вес, авторитет, те писали заявление и - колхоз создан. Десять дворов, пятнадцать дворов, хотя в деревне пятьдесят или семьдесят. А потом уже работали с остальными, чтоб колхоз рос. Так вот, этот случай бандонападения единоличников... У Анатолия Анатольевича Серенкова дед был еще единоличник и вез в Спас-Деменск свои два мешочка госпоставку. Банда его остановила: - Колхозники ваши будут ехать сегодня? - Будут, но попозже. - Сколько подвод? - Четыре. Он сам мне рассказал об этом. Анатолия Анатольевича батька был очень туп в свои годы, а был моим одноклассником. Отцу очень хотелось, чтоб сын кончил семилетку. И они прямо нанимали меня там за молоко, что приходи с Толей готовиться. Шпаргалки я писал за него, короткие такие. И дед что-то разоткровенничался после очередного экзамена и говорит: "Я знаю, кто побил". Я говорю: "Знаете и молчите!" Ведь погибло два Серенковых, брат Мешновой и дядя Мешновой погибли. И вы молчите? "А я жить хочу". Выходит знакомые. Он даже их сорентировал, чтоб комаров они зря не кормили. Хотел он этого, не хотел... Может быть, думал, что просто поколотют, а что стрелять будут, мог и не знать. Да, или отберут. Так что была классовая борьба даже вот такая. По типовому уставу сельхозартели колхознику отставлялась взрослая корова, приплод прошлого и текущего лета - это три коровьих хвоста отставлялось на дворе. Забирались лошади. Сколько бы их не было - одна, две, пять - все забирались. Рабочий скот. А молочный скот. Овец пять отставлялось. Ну, свиноматок по две, по три просто никто не держал. Хотя могли вторую забрать, но у нас никто не держал. ...... |
Антонов Павел Афанасьевич | 32446-1305 |
| 2006 | Миронихина Любовь Фёдоровна |
Воспоминания о военных годах В нашей деревне, это в двух километрах здесь моя родная деревня Починок, на моих глазах бомба ударила в колонну бойцов. Колонна была человек на сто. И как она пропала в дыму и в пыли вся колонна! Ни души я не вижу, я думал, что все погибли. Ну, меня... я смотрел с подоконника, меня с подоконника сбросило ударной волной. Стекла битые замусорили весь пол. Я лежу в такой ситцевой рубашонке и вижу, что если локтём или ладонью я стану опираться, я порежусь в кровь. А кто меня будет лечить, когда кругом все гремит, и горит, и рушится. Я вот выбирал такую позицию, чтоб не порезаться битым стеклом. Когда я выглянул, смотрю - под нашей стеной сидят два бойца, закопчёные, как черти в аду. Это их опахнуло этим дымом. Она чёрные, как кочегары. И рядом раненый: что они несмотря на то, что были рядом со смертью, во-первых, не были деморализованы, раненого товарища не оставили. Там хата загорелась и ветер был... Где Дуся жила, там еще дуб и липа мною посаженные и на усадьбе отсталися, никому не замешали, их никто не вырубил. Так вот, примерно сто человек было в этой колонне, погибших оказалось двадцать четыре человека. Даже бомба в колонне взорвалась и то она такого... В Суброве была попытка отразить танковую атаку бутылками с горючей смесью. Соб. - Немцы стояли в вашей деревне? П.А. - Первые полгода не стояли. Они стояли в Жерелеве. Церковь взорвали. Просто взорвали. Что не сгорело, то взорвали, когда уходили. Цивилизованность их очень относительной была: если они на нас смотрели как на свиней... Вот допустим, я с матерью распахиваю огород за соседним двором. За двором сделано отхожее место у них, у немцев, которое просто никак не огорожено. Просто забито два кола, жердинка, и он свешивает ягодицы и с журналом садится... У немцев было положено так: если ему положено по нужде в 12 идти, он идет, хотя ему и не нужно. И будет два часа журнал читать... Мы распахиваем огород, лошадь мордой ткнется в него. Что делать? Мать, баба хоть и старая, говорит: "Давай не доезжать метров десять, потом мотыгой эти концы..." Он не шелохнется, что женщина рядом, а он сидит в таком виде. Ему наплевать. Или вот так. Часть стоит у нас. Сели ужинать. Перед этим вшей били. На скамейке расстилает кальсоны свои - и молотком по швам: "Партизанам капут, партизанам капут!" Вши и клопы для них были партизаны. Ну, закончили эту процедуру. У них рубашки были, как у российских крестьян, - до колена. Трикотажные. Он вначале кальсоны таким образом обработал, молотком по швам. Потом кальсоны надел - рубашку. Ну, там объявили, что ужин готов. С котелками кто-то сбегал, на всех принес. Он садится к столу. Ему подходит газы спустить. Он привстает: шшш. Бабахнул, сел опять. Все засмеялись. Вот после таких сценок, я за ними цивилизацию признаю очень относительную. Соб. - Как они относились к вам, все считали русских существами низшего порядка? П.А. - Да, все. Кстати, один, мне казалось, считал меня все-таки хоть маленьким, но человечиком. Соседка пришла... У немцев как-то заначки были: что у него вот два одеяла допустим, а ему надо одно. Он одно может загнать за тридцать яиц или курицу, чтоб хорошую. А у нас нечем было вот... пиджак изнашивается... у нас в деревне была мода -там подкладка еще ничего, это отдираем рваное и из новой материи... Бродячие портные были, ну, вроде бы сделает опять не рваное. Соседка пришла... А баба была такая мужеподобная. Она, допустим, охапку дров несла вот такую, выше головы. Ну, естественно зипун ее на груди от такого использования порвался, так что вата торчит. И там у нее курица за полу запихана. Она пришла у немцев, которые стояли у нас, менять, да. Кто-то ей сказал, она провела разведку такую. Немец подходит один, который со мной был дружественен настолько... Что вот я с полу поднял конфету однажды оброненную... У них были такие кругленькие и столбиками, ну, для компактности. Кто-то уронил, а мне смертельно хотелось сладкого. Я поднял и над лоханкой стал втихую из кружки лить воду. Пол-то затоптанный, чтоб обмыть. Он понял мое намерение, подошел, мои пальцы разжал, и эта конфетка упала в лоханку. В помоях я ее уже искать не буду. Он мне принес целую упаковочку, штук десять таких дал. Ну, и мне показалось, что фриц - не фашист, что он человек. А он подходит к этой бабе, вот до этой ваты (показывает, как немец трогает разорванную ткань на груди. - Л.Ф.)... - Вот до чего вас Сталин довел! Я и брякнул, что это - Гитлер. Что нашла б баба ткань без вашего одеяла, если бы не война: а где теперь возьмешь, торговли нет... Он сразу вскипел так! Что стал говорить... Насколько мы друг друга обучили взаимопониманию: он - чуть-чуть русского от меня научился, я - чуть немецкого... Что вы всегда были свиньями, грязными, оборванными... Мы - люди! Открывает свой альбом походный. Там детишки его, ангелочки, жена... Все кружевное такое, красивое, и на детях и на жене тоже. Да, действительно ангелочки. Ну, я проигрываю диспут... И я решаю вот этот аргумент использовать... (показывает фотографию отца, который был в плену во Франции, работал там на заводе). - А вот это... - А кто это? - Фатер. Он тут улавливает, что не по-русски написано и говорит, что "Пауль болтун, что Пауль врет. Это вовсе француз, а не твой папа". Я показываю на стене: то же самое., только до пояса. Тогда он засомневался: ну, что твой отец все-таки, хоть и русский, он побывал где-то, не в России, потому стал таким, элегантным. Это правда, да (вздыхает.) Конфликта не было. Конфликт прервался на том, что мелькнула фотография, на которой...Он мне вначале показал его дом, двухъэтажный дом, наверное, жилой площадью квадратных метров сто будет. И вдруг мелькнула фотография, которую он мне не собирался показывать: этот дом как ножом разрезан, половина разрушена, а вторая половина и стекла на месте. Это значит, союзники поработали, шандарахнули... А дом, видимо, был с пристройкой, и пристройка рассыпалась на щебенку: битый кирпич и ничего... А тут стекла целы при таком близком разрыве, это уже ремонт произошел. В той половине, которая сохранилась уже живут... Я эту фотокарточку поймал: "А это что? Иван бом-бом?" - "Нет, это Джон бом-бом". Англичане - это Джон бом-бом. Ну, значит, и вы не так уж, не в такой безопасности. Ну, а дальше был такой эпизод: что тоже с немцем заспорили мы. Ну, мне он казался доброжелательным, но кончилось, что я наполучал подзатыльников. Ну, таких, не очень болезненных, но тем не менее, телесное наказание уже было. Ну спор опять о том же, опять с применением фотографий. Где-то тут есть фотография моего брата, он всего лишь сержантом был в Красной армии. Призван был в 40-ом году. И он: - Пауль маленький коммунист? Этот офицер твой брутер? - Это брат. Но он не офицер, он сержант. - Что такое сержант? - Сержант - это чуть выше, как у вас ефрейтор, это младший командир. Ладно. Значит, раз не офицер, то легче... А дня через три маршевую роту формируют, и он попадает в эту маршевую роту. На построение ходил, с построения пришел: - Пауль, с завтрашнего дня мы с твоим братом будем глядеть друг на друга через мушку. Хотя моего брата к этому времени, это уже был 43-тий год, моего брата в это время уже живого не было. Пригнали откуда-то с запада пятьсот голов скота, бельгийского или голландского скота. Коровы одного типа, молочное, дойное стадо. Пригнали. Скорей всего, эшелонами везли, где-то выгрузили, пригнали в нашу деревню и в деревне устроили скотобойню. Была норма - пятнадцать коров в день забить и разделать целиком, а из воинских частей уже приезжали за мясом, забирали мясо это. Никуда они его, не в засолку, а прямо свежим мясом снабжали воинские подразделения, расположенные на фронте. А до фронта 30 километров было или чуть больше. И один... Тогда была мода говорить - "наши немцы". Это немцы, которые живут в нашей хате. Один из наших немцев, Альфрид, я его даже имя помню. Крупный мужик. Он работал на этой бойне и иногда приносил нам какие-то обрезки, подкармливал... Ну, и мы с матерью: Альфрид, Альфрид, хороший немец... А потом по Варшавке из-под Зайцевой горы однажды гнали колонну пленных, и были самоуверенны - конвой был немногочисленный. А пленные... все-таки это 43-ий год, немного уже ветер победы веял на наших бойцов. Не 41-ый год был. Пленные были настроены воинственно: что это просто трагический случай, что они в плену... Они, где-то вот не доходя Кузьминич, перебили конвой и разбежались по лесу. А до фронта-то сорок километров. Они безоружные, они голодные... Ну, в общем подняли по тревоге тут с деревень гарнизон, повезли и там обложили этот лес, и их конечно, перебили. За эту дерзость, что они подняли руку на конвоиров, на немецких солдат. Он (Альфрид.-Л.М.) вернулся с этой облавы кровью обрызганный, штык у винтовки в крови. И как же он взахлеб... Он как с охоты на зайцев вернулся. Рассказывал другим, не всех послали немцев, которые стояли у нас. Он им - этой винтовкой манипулирует, щелкает затвором. Он так рад, что ему удалось вот убить несколько безоружных человек. И нам сразу стало... его эти мясопродукты, что он приносит, стали мы брезговать: что ты - палач. Каким бы ты хорошим не хотел казаться, но вот когда дошло, что предоставилась возможность убивать безоружных людей, ты это делал с наслаждением... И был еще... это в 42-ом году летом, Фриц, наш немец, тоже в нашей хате жил. Чахлик. Ночами он кашлял, ну и лет было немало. Ну, и вот соседки там: что Фриц-Фриц вроде мужик неплохой... Ну, обозный солдат, два коня у него. Что его даже кое-кто подкармливал, пяток яиц давали. Он: "Данке шен, данке шен". А потом он сказал, что едет в Германию. У них отпуска были до самого конца войны, месячный отпуск, если нормально служит. Если проштрафился чем-нибудь, то могли лишить отпуска. Подошло время, график - он едет домой. Бабы: о, как хорошо! Какие вот так к нему благоволили... "Хорошо, жене косить поможешь. У вас же скот есть?" - "Скот есть, но косить я не буду. Я буду весь месяц "шпаццирен" с фрау с своей. Вот и все". - "А косить кто будет?" - "А косить? Остарбайтеры". - "А кто остарбайтеры?" Он даже не задумался, что ведь с русскими разговаривает! - "Вот эти, кого повезли в Германию, пленные и кого принудительно увозили в Германию". Бабы: "Ах ты ж падла чахоточная! Ты значит будешь это "шпаццырен", а остарбайтеры, наши девки и наши пацаны будут сено косить и коров дОить". Ну, съездил, приехал... Но там не очень сытно было, у Германии. Мне запомнилось, что вот с этой части, где бойня была, видно, у них неучтенным был жир, внутренний перетапливали. Каждому уезжавшему в отпуск мочевой пузырь хорошо промытый, полиэтилена еще не было, пластмасс было мало. Хорошо промытый наливали говяжьим жиром. И они везли этот жир домой. Значит, с жирами было в Германии дохло дело. И кстати, моя жена была настоящим, не каким-то придуманным узником. Она полтора года добрых, с дорогами два года у Германии была. Она была у Германии, в той зоне, которую освобождали американцы. Она не помнит города. Она один класс не кончила еще к началу войны, она была с 33 года. Угнали.. у ней один брат был 40-го года, которому третий год шел. Их угоняли как кроликов, видно, для опытов: может, лекарства, может быть, донорами... Но потом, пока их догнали дотуда, уже они попали в другую команду... Что ихнюю мать пытались на военном заводе токарем даже сделать. Русскую бабу, которая кроме прялки машин не видела, на токарном станке у ей не получилось работать. И ее перевели на ткацкое производство. Ну, вместе с семьей. А супруге моей десять лет в ту пору было, ее уже поставили к станку, вот перематывать с больших каких-то намоток, нитки перематывать, как у нас в деревне говорили, на цевки. Самодельные станы. На такие, чтобы челнок в ткацкий станок закладывать. Она уже выполняла такую работу. И это был не концлагерь. Это видно было частное текстильное предприятие. Что им по субботам даже в конверте давали марки. Но на эти марки можно было по магазинам только бижутерию купить, бусы, брошку. Продовольствия никакого нельзя было купить: ни конфетку, ни хотя бы крошку хлеба, ни кондитерского что-то. По воскресеньям у них был выходной, и им разрешалось подросткам-девочкам ходить на город немкам пожилым помогать. Немки иногда кормили, и они видели, как немки сами питались. Допустим, они у немки перенашивали, машина привезла уголь, видимо, немка там жена или мать фронтовиков. Привезли уголь и свалили просто у дома. Вот они корзиночками переносили в подвал, где у ней, наверное, котел. Немка их позвала к своему столу, за которым сама ела. Себе обчистила пять картофелин в мундирах и какой-то подливкой полили. Им просто положила таких же по пять картофелин в мундирах и по крохотному кусочку хлебушка. Немка-то сама была... голодновато, если какая-то подливка там, не похоже, что мясная, а так, с чем-то комбинировала, из овощей. Ну, мать умерла через три года. Видно, она отщипывала от своего пайка, уже дома, вернулась... может, уже не нада кролики подопытные стали. Это 43-ий год, когда угнали семью моей жены... Я видел, что некоторые немцы говорили, что Гитлера и Сталина надо вот так вот, лбами столкнуть... Немец стоял у нашей хате. Троих куда-то отослали, то ли на фронт, остались двое. Было пятеро... Он приходит пораньше. Ну, они иногда обучались, а иногда на каких-то работах были. Дрова готовили. Пленных при части не было, кое-что приходилось и самим делать и с топором и с лопатой. Он приходит пораньше, сбегал на кухню, ужин был что-то без горячего, а вот по такому куску колбасы, и причем колбаса почти ливерная. В крышке котелка поставил это на стол, через несколько минут то ли брился, то ли умывался: - Пауль! Комси-комса! Ам-ам! Порцион колбасы! Я говорю: - Не брал я твоего порциона колбасы. Кот спер у него, а он меня по шее. "Ам-ам" да и только. "Комси-комса"! "Комси-комса" - это не немецкое ведь слово. Это у них было во время оккупации, это значило, что ты украл что-то. Вот он все слова, которые знал на эту темы - украл, вывалил на мою голову: комси-комса, зеком", ну, это тоже забрал, туда же. Начал мне по шее клеить. А потом гляжу, под лавкой кот уже доедает этот порцион колбасы. Я говорю: - Фриц, это кац! Он: - О, кац? И вроде ему стало неловко, что он мне подзатыльников надавал. Он свой порцион кладет где-то под крышкой, в котелок. Бежит на кухню, докладывает, что вот такая штука - "кац ам-ам". И приносит... Эта колбаса, видимо, где-то готовилась в условиях кухни, что он приносит такой же кусочек, только с обеих сторон завязанный. Ну, дали, голодному ж солдату не оставаться... А как относились к воровству, даже мелкому... Афоня Лесников, семья большая, хотя семья коммуниста. Немцы разрешали таким семьям, когда давали хлеб колхозный, вопще не давать ничего. Но в нас распорядились дать половину. Что семьям беспартийным, допустим, на едока пять пудов колхозного зерна дают, ну им дали два с половиной. Потому что хозяин на войне, но он партийный, тот самый Гриша, который семенное зерно себе на трудодни взял (смеется). Соб. - Немцы раздавали колхозный хлеб?! П.А. - Это не немцы, это наши, кто дезертировал. Мужики не дожидали, когда немцы заедут, просто загребут, отдадут своим лошадям это зерно. Мужики перевешали, пересчитали по пальцам, по спискам, сколько едоков в деревне, и на каждого едока, независимо от трудодней - жить надобно всем. Не дали только одной, она недавно умерла. Ихняя семья в колхозе не состояла, и рядом кирпичная хата еще, Маланья была. Они пришли с мешками, а им говорят: "Извините, в колхозе не состояли, тут вашего труда в этом закроме нет, что уж - не взыщите, вы не получите". Это вот две семьи не состояли в колхозе к 41-му году еще. Так что такого, что вот ты не состоишь, и тут тебе на Колыму или куда-то дальше... Не состоишь - и ч... с тобой! Живи как знаешь. У тебе огород будет не 20 соток и не 30, а соток 10. И будешь копать лопатой, лошадь тебе колхоз не даст, ты не работаешь в колхозе. Вот эти Лесниковы - Афоня, Шура, Сережа, Коля. Валя - пятеро детей и сама шестая. Афоня стал к немцам ходить в бункер их. Воду носить, там дрова, печку топить, когда на службу уходят. Они вроде: "Афоня, Афоня!" Францем его даже прозвали этого Афоню. Что мы придем, чтоб было "бар" нам, чтоб тепло было в землянке. Ну, он воровит был. И когда убедился, что ему так доверяют, он выследил, что у одного в чемодане и колбаса копченая есть и песок сахарный. Давали-то им кофе и чай уже сладким, а это откуда уж у него песок был? Это какой-то левый. В пайке не давали песок. Он этот чемодан стал пытаться открывать - не получается. Ножом попробовал, спортил один замок. Часть эта отлетела и обратно не закрывается. Ну, что там он отрезал этой колбасы каких-нибудь 20-30 грамм и гость песку. Причем, песок, когда бросал в рот, он просыпал. Немцы когда вернулись, хозяин чемодана увидел. Что это... А он же знает, что на ключик закрывал. Значит, Франц похозяйничал тут. И песок просыпан. - Ты чемодан открывал? - Нет. - А кто? А у одного было на лице что-то, экзема, он ходил в санчасть. И он говорит на этого немца, который на службе не был, а ходил в санчасть. Они дожидаются того. Тот приходит. - Ты? Тот сразу глаза на лоб! - Да вы что! На меня такое! Вы что меня первый день знаете! На Афоню: - Ты? - Нет, он. Этот рвется на куски его разорвать, что его оклеветал. Кончается тем, что его укладывают на скамейку, один садится на ноги, другой держит за плечи, и начинают хлестать этим ремнем с бляхой, на которой написано "год мин унд", с нами бог. Хлестали-хлестали, он отстается при своем, что не я спортил замок в чемодане. Выводят к сараю, ставят лицом к стене и говорят: - Ну, если ты признаешься, идешь домой живой. Если нет - мы тебя сейчас убьем. Стреляют куда-то в его сторону, но так. Что он горячий воздух слышит. Начинают стрелявшего немца ругать: ну, ты, мазила, с такого расстояния промахнулся! Этот рвется - дай я! Которого он оклеветал. Его поворачивают лицом. Признаешься и тогда ты идешь домой, нет - мы тебя все-таки убьем. Идет Гриша-Воробей, дрова готовил. Он говорит: - Гриш, меня сейчас немцы убьют. Скажи мамке, чтоб приехала на санках, меня забрала, чтоб я тут не валялся. Не признался. Но он не неделю, больше, обедал стоя. Ему изрубили тут мягкое место. Сколько ему было? Лет 15. ...... |
Антонов Павел Афанасьевич | 32447-1305 |
| 2006 | Миронихина Любовь Фёдоровна |
Рассказ Как немцы угоняли целые деревни "в отступ" в Рославль и Белоруссию. Нашу лошадку Розу, такое красивое было имя, забрал родственник. Нам отдали Розину дочку. А эту дочку у нас отобрал Логутовых отец. Он взял себе лучшую лошадь (в колхозе), а лучшая лошадь понадобилась немцам. Он отстался вовсе безлошадным. Ну, больше у кого? Поскольку брат был учителем, по-моему, он партийным не был. По инерции так: раз учитель, то непременно либо комсомолец, либо коммунист. Семью можно репрессировать, защиты она ни у кого... Лошадку он у нас забрал. Таким образом, в 43-ем, когда погнали куда-то на запад, мы с матерью вышли... Ну, зная, что никто поклажу большую не возьмет. Что успели, то закопали в землю, ну, всякие бочки, дёжки, ящики, сундуки какие были, закопали в землю. А что было в пути надо из одежды, ну сухари, что там из продуктов можно было взять... Стоим. Вся деревня проехала. Немец-конвоир сначала орал на нас, что идите! Мы сказали, что не пойдем на холодную-голодную гибель. Если то, что в наших сумках, мы не возьмем с собой, то мы в ближайшие дни от голода скопытимся. Если нет, прокормимся на подножном, то с похолоданием от холода погибнем. Давай тут уже нас кончай напротив нашей хаты. Он стал останавливать повозки, у кого мало поклажи. И никто нас не взял! И дядюшка родной проехал. На повозке было очень скудно поклажи. Тоже проехал, отвернулся, как будто нас не было. Я в это время давал клятву себе, что если я отстанусь жив, то все мои односельчане - это мои личные враги. Забыл! Мы остались. Немец тоже... Еще в деревне было несколько семей. Которых из зоны боев эвакуировали еще в начале 42-го. Где-то Милятино по Варшавке, где Белов прорывался, вот кавалеристы. Там бои были, деревни погорели, людей выселили. Немец сказал, что идите туда. Я организую, за вами приедут. Мы два дня сидели, никто не приехал. На этом не кончилось. Козловка еще не эвакуировалась, в Козловке у нас родственники, материна тетушка была. У них лошадь. Она пошла: "Может, мы с вами поедем?" Они говорят: "А что? У нас коровы нет, ваше молочко, наша лошадка. Приходите!" И мы пришли на ночь. А утром Козловку тоже - "Вэк!" По Козловке еще хаты не горели, а уже траншеи копают. А по той стороне, по Сегуновке уже по полюфакельщики ходют, снопы жгут. Эти копёшки. Чтобы нашим солдатам нигде нельзя было притулиться, замаскироваться. Жгут снопы уже, еще постройки не трогают, пока люди... А у родственников за ночь лошадь заболела. И мы видим, что нечего нам и липнуть... Мы закапываем остатки, пожитки в ихнем сараюшке. Тётушка материна поглядела: "Ой, мальчик, как ты хорошо закопал свое. Закопай-ка и мой сундучок, во - аржи мешочек, ну, еще кое-что". Закопал и ихнее. А когда освободилися, мы попали безлошадные, почти без поклажи... Солдаты везли пулеметы на ремонт. В Троицком оружейная мастерская была, поврежденные... На нас говорят: "Садитесь, что там, поехали. Дорогой будете рассказывать, как вы жили тут два года этих". Привезли к какому-то сараю, говорят: "Вот тут в сарае у вуглу немножко сена, ночуйте тут, не ходите по потемкам, мало ли, что вы дорогу в деревню знаете, - вы подорветесь на минах, а утром идите теми дорогами домой, ваша деревня сгорела между прочим, ну вам же все равно туда надо, идите теми дорогами, где накатали солдаты, где ехали войска. По вашим стежкам-дорожкам знакомым, по которым, может быть, ближе - там смерть. Там солдаты не шли, мины не сняты, и там вас гибель ждет". Ну, вот такую инструкцию получили. Мы переночевали в Троицком, в этом сарае. Из Троицкого вышли, вот солдатскими дорогами вот дошли до Бурмистовки, до Шелгунов по-другому. Там тоже родственница была у матери. Пришли туда, Бурмистовка пустая, но одна семья где-то как-то нашла укрытие, не пошли, не подчинились немцам, где-то укрывались. Ну, они говорят: "Куда? Ваша деревня сгорела, бойцы говорили, никуда не ходитя, вон хата бесхозная, хозяева уехали на Дальний Восток перед войной, заходитя и живитя, она ничья" Ну, мы и зашли, двое суток жили. К нам в эту хату подселилась эта вот семья, Лукьянинковы. С этими дня два. А потом заявились хозяева, не хозяева, а родственники хозяев, которые сказали: "Уходитя! Мы - родственники хозяев, эту хату заселяем". Мать пошла в свою родную Сергеевку, там еще стояла хата, построенная ее отцом. Правда, хозяйка там была уже мачеха материна, но все-таки хату отец ее строил. Она надеялась, что мачеха на одну зиму нас пустит. Ну, мачехи еще не было, и она не пошла в эту хату, а в другой хате тоже двоюродного родственника материного, там уже было как в бочке сельдей, родственники уже отремонтировали что немцы там поломали, стекла настеклили. - Да заселяйся сюда. - Ну а как, хозяев нету? - Ну, что потеснимся, уступим, хозяйке дадим места побольше. Нам потесней, но перезимовать-то надо, на улице зимовать не будешь. Вот мы вселяемся сюда. Ну, раз обосновались, надо ж ехать в Козловку. Берем тележку ручную, ну, то, что я закопал... Закапывал так: что в хлеве я закопал, навозом замаскировали. При пожаре навоз сгорел, и эти ямочки... Козловская земля песчаная, как полтинники лежат, что ясно - тут что-то зарыто, какие-то ценности. Мы откапываем свое, положили на тележку, привезли, запыхались. В Сергеевку там километра три. Чуть отдохнули, перекусили, мать говорит: "Пойдем и ту откапывать, ведь ее же кто-то откопаить. Что мы тетке скажем потом, когда вернется? Разве ж она нам поверит, что не мы откопали" Откапываем и теткину ямку. Сундук, конечно, бросили, он рассохся от сырой земли, расклеился. Ну, а рожь мешок там и такая была ценность - вата. Шили тогда одеяла теплые, самоделковые, ну и одежду - пинжаки там, жакетки. Забираем это и приметная вещь - чугун, такой ведра на два, наверное. Ну, тоже берем. Тяжелая штука, но надо брать. Становим под лавку. Когда они вернулись, обе ямки откопаны. Там чуть обосновались. Ну, видимо, хлеб у них был закопан в другом месте, без моего участия. Приходит уже, это материна сестрёнка, моя двоюродная тетка. Помню, что Матрёшкой женщину звали... Ну, "докуда вы доехали, какого горя насмотрелись... докуда вы?" Но она, как завороженная, под лавкой видит свой чугун и на него смотрит. Мать наконец-то поймала ее взгляд: - Что ты глядишь на этот чугун? Твой это чугун. - А как он к вам попал? - Ты скажи, если бы он не стоял тут, где бы он был, а ты бы нам бы не поверила... и мы бы перестали быть родственниками. А так - вот твой чугун, вон твой мешок ржи стоит, и вот твоя вата. Что мы немножко потрудились, зато мы не будем врагами, между нами не будет недоразумений, вот твои вещи, забирай! Она так этому обрадовалась. Говорит: - Ладно, беру чугун, беру вату, а рожь я вам отставляю за труды, что вы от Козловки тащили. Ну, значит, не бедна. Значит, у самой зерна где-то закопано было порядком. Ну, и посколько в Козловке еще народу единицы, я пришел туда... И одна Козловская семья с нами кочевала: ныряли от немцев, чтобы не угнали в Германию или в Белоруссию куда-то... И с этыми ребятами мы немецкие окопы обшарили все на этом направлении, от Козловки до Ямного. В эту сторону. Ну, в немецких окопах были трофеи: зажигалки были, ножи перочинные были, котелок я нашел, на котором написано "Карл". Этот котелок нам служил до 65-го года. И сейчас где-нибудь, если с миноискателем искать, найти еще его можно, полусгнивший. По нашим окопах что? Гранаты, патроны. А таких вещей обиходных у наших солдат не густо было. Из дома не брали ну и просто... Такие мелкие вещи, которые удобства создают человеку, у нас они не в почете были. Солдаты наши... ложка за голенищем была. Котелок такой. Наш котелок, по форме был маленького ведерка, и он очень оттопыривался на поясе.. Ну это, в царской армии это называлась "манерка" почему-то, а в советскую армию, в красную армию перешло только что манеркой перестали называть - котелок. Но это неудобный котелок. У немцев котелок был плоский. Он хорошо прилегал так к туловищу, и крышка этого котелка служила тарелкой подо второе, когда с кухни обед получает. Суп он получает в сам котелок, а второе, что там - это в крышку. Ну, а наш солдат в манерку, которая пропылилась, загрязнилась. Чем-нибудь протер, кашу ему или суп налилИ туда, а ложку из-за голенища тащит, тоже наверное, не стерильная. А иногда еще и потеряна, что надо щепку какую-то искать. За голенищем она ж как, не пристегнута ничем... У немцев ложка с вилкой была скомбинирована на заклепке. И она складывалась: вилка на ложку заворачивалась и укладывалась в ранец. У нас был вещмешок по типу рюкзака, вот так вот задергивалась и лямки на два плеса. У немцев был ранец, Это такая чемоданоподобная, некое подобие чемодана, только заплечная, на широких ремнях. И еще кусок телячьей шкуры с шерстью для непромокаемости. Другого материала и у немцев тогда еще не было, чтобы содержимое ранца не промокло. Ну там и ложки с вилкой были одновременно. И эту штуку в окопе немецком можно было найти: может быть, заторопился или обстрел начался, или наша атака, что бросил...обед не законченного. И зажигалка не лишняя была, и котелок служил много лет... Ну, оружие, дак об оружии что говорить - боеприпасы. Патронов немецких насобирали, винтовку нашли. Патроны закопали на Боговом, это за Козловкой, там место такое сухое. Патронов тысячи две немецких закопали. Потому что наших патронов валялось всюду, ну, и винтовок больше. Немецкого валялось меньше, у них было строго за утерю оружия. Весной потом рыбку глушили из этой винтовки. Там не до жиру, но все-таки когда плотичек пяток принесешь. Пустой суп картофельный лучше, если туда этих плотичек. От косточек отплевываться надо, но вкус заметно лучше был... 1 ...... |
Антонов Павел Афанасьевич | 32448-1305 |
| 2006 | Миронихина Любовь Фёдоровна |
Стихотворение В котором русские слова перемешаны с немецкими. "Варум" - это почему. Варум ты не пришел? С неба мелкий вассер шел. Их долго вартен дих, Их цюрюк нах хаус гейнс, С неба мелкий вассер шел. Почему ты не пришел? Я долго тебя ждала, Я назад шла, С неба мелкий дождик шел. Соб. - А кто это сочинил? - А хто их знаить, тут много... Половина русских слов, половина немецких. Много было. ...... |
Васенкова Галина Егоровна | 37749-1306 |
| 2006 | Миронихина Любовь Фёдоровна |
Иванюшкина Александра Михайловна, 1928 г.р. Рассказы О прошлом: коллективизация, оккупация, Совхоз в бывшем монастыре в Дяглеве. Соб. - Значит, там был голод, а здесь все-таки платили? И можно было... А.М. - Да, тута было лучше. А там мы приехали... Уехали мы оттуда рано, када раскулачивали. А за што раскулачивали, не знаю: у нас 2 коровы было и лошадь. - Ну не сослали? Вы успели уехать? - Уехали. Я забыла, где. Потом мы приехали, ну я тада маленькая... Это ж как мать рассказывала. Мы уехали у Днепропетровск. Там у отца брат был. И мы там бы наверно и осталися, но у матери была эта, как называлась тайная малярия. Как солнце, тока вот до солнца ходит на работу и везде. Как солнце - так валится сразу. Там года два жили. А потом приехали сюда, врач сказал, надо на свой климат. Соб. - Расскажите, как ваша мама рассказывала про раскулачивание. Как проходила коллективизация? Многих ли раскулачили? Кто шел в колхоз, а кто не шел? Вот про это что рассказывала ваша мама? А.М. -Как я помню, она рассказывала, там было три дома, поселок, где они жили. За Крапивной там у лясу прямо. Их жило три брата. Один брат работал каким-то председателем, а другой, тот ездил на заработки у Ленинград. Вот бывало поедить, у ево было 18 детей. И вот он, бывало, съездить у Ленинград, заработаить... А что на такую-то на пройму? Ну потом тута как стал голод, они у его половину умерли, дети. И уже по 16 лет им было, умирали. И потом усяго отстаось их четверо, детей. Они уехали совсем у Ленинград. Он забрав их с собой. А второй брат, как стали раскулачивать, тот подался у Днепропетровск, и мы яго потом и не нашли. У яго было трое детей. Жена у яго была какая-то с чудниною. И не знаю, приехал он потом или не, мы уехали сюда, в Жерелеве.. Соб. -А за что все-таки вас раскулачили? Расскажите. А.М. - А я не помню. Забрали корову и лошадью. Нас там было три семьи всего на хуторе. Соб. -_А в самой Крапивне многих раскулачили? А.М. - А Крапивна там мы жили два километра в лясу, за Крапивном за этим. Ну, как раскулачили, мы уехали у Днепропетровск. А потом мать када стала малярией болеть, сказали: поезжай на свою родину. Ну, приехали, а где там родина? Там дом, уже никто не жилв лесу. Мы приехали сюда. Тута еще кцулачили, дома эти кулацкие стояли за речкой. Два больших, эта где жили оне сами, и три длинных, больших, это народ там жил. Казенные были дома. Там помещик жил. Вот иде Ващенков живеть, он живеть в одном из этих домов. Тока там тада было три, это ж он сам построил. Я помню, я была маленькая, отец наш уехал в Ленинград брата искать. Как уехал брата искать, иде-то и пропал. Мы с матерью вдвоем осталися. А тада ж машин не было, а были лошади. И нашу мать посылали все время у Александровское, на станцию, ездили они за комбикормом у совхоз. Как поедуть, так на ночь. Вот едить один человек, ему две лошади дают. Их посылали человека три и шесть лошадей. Крайней едить и привязывають один за одним и едуть. Вот бывало, мать мене оставить, а ети дома были большие, здоровые. Я как устаю, холодно дома было... Она мене всегда к Вашенковой, просила, чтоб они мене присматривали. Вот бывало, как устану, а мне хочется, чтоб когда мать приедет, чтоб все у мене тут... Хочу вымыть пол. Вымою - он сразу замерзаить. Приходють... Галя Вашенкова приходить, у их было пять девок, и мы начинаем кататься, как на коньках (смеется)... Ой, смех был! Школа была, иде мы щас живем. Здоровая. Помещичья постройка. У нас было много помещичьих домов. И всё дома какие были! И первый фронт - сожгли три дома... С колоннами был, здоровый такой. Там жили врачи и медсестры. Там двухэтажный был. И больница была двухэтажная. Соб. - Вот расскажите, А.М., про оккупацию. Были тут бои? А.М. - А немцы как пришли, мы были у церкви. Иде клуб щас, там была церква. Там был подвал под церковью. Ну, у кого мужики были, те лошадей запрягли и поехали отступать, а у нас не было лошади. Мы все под церкву пошли. Свое всё добро закопали в сено. Там был совхозный сарай, и вот так кругом, а посерёдка пустая, и там усе в сено загружали. Мы в это сено закопали... А маслозавод был тут. Маслозавод Горохова. И вот она с нашей матерью всё дружила. Как стали отступать, она пришла и говорит: "Ксеня, пойдем возьми сыру и масла". И вот мать сходила два раз и принесла ящик, в ём двадцать пять килограмм или двадцать, я не знаю, масла и вот такую голову сыра. Усе позакопали в сено. Ну, мы ж не знали, чтой-то такое война, чтой-то такое будеть, что они жечь будуть. Думали, у сене все будеть цело. Сами побегли под церкву. И вот что на себе одели, то у нас и отсталось, а то всё-всё-всё наше сгорело. И первый фронт - сожгли только три дома. Наш был, этот врачёв, самый хороший был в Жерелева. И еще - евреи жили. Дом ихний был хороший. Зажгли с евреев, и как раз наш рядом загорелся. И погнали нас пяшком. Выгнали всех, даже домой не допустили бойцы наши, как шли. Так нас погнали, мы до Понизовья, вон за Александровское заехали, там была мельница старая. И мы там как раз попали в бой! Ой, как страшно! Я помню, мне было лет двенадцать, наверно. Как эти летели трассирующие пули! Ой, страшно! Ну, потом на нас говорять: "Ну, уходите, хто куда хочет!". А куда мы хочем, мы там ничего не знаем. Бегим, куда все бегуть... А там совхозный трактор был, вон на монастыре, где щас... пять километров. Там был механик. Он трактор завел и сани прицепил летом. Говорить: "Ложите все, что у кого что есть в сани". Пять километров, нас туда пяшком согнали. И вот мы сели сами на этот на трактор. в сани. А мужики все повъехали на лошадях. И вот мы сколько? До Понизовья, наверное, километров пять отъехали, и догнали немцы... Ну, мы с оттуда..., мы там, наверно, побыли дня три. Ну, говорим, што? Все ворачиваются домой. Надо себе идить.. Пошли к себе. А было дорогой страшно идить... Они ж как отступали, минировали дороги. Наши. Свернешь с дороги, глядишь на мину... А цыгане ехали после нас, мы вперед отступали. Они после нас... И как мы ишли домой, сколько было побито этих цыганей - страшное дело! На мины наступали. Они ж на лошадях ездили всегда. Ихнее добро всегда с собой было. И мы как приехали, у нас один парень был, такой чудной был. Да, нашел гранату, стал разряжать эту гранату, и ему вот так-то вот руку оторвало. Вот. Потом мы приехали у монастырь у етот. Там были монашеские кельи. Дли-и-инный дом был. И в одном доме наверно, двадцать было комнат. И вот мы все туда, у кого негде было жить. Ну, в первый фронт мало погорело, а уже сгорело во второй фронт. Второй фронт - вообще негде было жить. У нас Жерелево... Жерелево тада было большое. Ой, сколько было тут! Все дома такие были у етого барина хорошие. И пекарня была у его своя, тут усё было. Ну, мы приехали, это первый фронт, у кого были дома, они жили в своих, а нам было негде. Мы поехали в монастырь у етот. А там немцы собрали... При немцев там был... В общем, три было немца там. Один был такой здоровый, грибатый... И переводчик был Карла один. И еще молоденький был с ими немец. Они..., ну вот мы считали как совхоз. Они коров пригнали. Ну, коров он, конечно, совхозных иде-то узяли. Не с Германии ж они их гнали. И были и коровы. Но они нас кормили. Заставляли работать, но и кормили. Вот, например, у нас была я и мать, и мене уже считали рабочей. А мне давали двадцать килограмм муки ржаной, и матери двадцать. Сорок килограмм с нас хватало. Помню, по стакану соли. Это уже не голод, мы считали. С. - А много было там народу? А.М. - Народу? Много. Там совхоз был большой. Немцы там было тоже... Три двухэтажных дома было, политотдел был большой-большой. А ребят было человек 18, на первый фронт они не попали, на войну. Больше было. Я помню, када вот у Ямном жгли народ. И наших ребят, приехали полицейские и из-за девок забрали, из-за девок. Не поладили они, и погнали их. Ну, тут бабы как схватились, их детей нету - и туда к етому немцу: мол, угнали ребят, у Ямное. А там как раз жечь их собиралися. Ну, немец сразу переводчик поехал, и их освободили. Только ребяты пришли, назавтра сожгли там этот сарай. Согнали всех...Там немцы не так-то орудовали, как полицейские. А чего? Где-то там немца убили. А где его убили, я и не знаю? Вот за етого немца и сожгли всю деревню, всех мужиков, и баб чтоб глядели, всех поставили. И один только старик увойшел. У нас был политклуб..., здоровый был политотдел. И вот там мы собиралися. А у нас был слепой гармонист, баянист был. И вот со всех деревень ходили туда гулять. Да. Но нас еще не пускали. Ну, сколько мне было? Четырнадцать лет. А эты ребяты не поделили, и забрали их. У их же была вся власть. Ну тут правда, у нас хороший был етот немец, переводчик. И немец старый тоже был ничего. У нас никого, одну старуху тока вбили. Мы там у окопах были, окопы вырыли у горке. А кода стали отступать, подогнали машины они, погрузили усех. А старуха вышла и говорить: "Во, говорит, черт немой, наши едуть, а он вздумал нас выгонять". И сразу застрелили ее. Это чужие. Наши въехали сразу. Их никто и не видел. Приказал, чтоб нас не бросили, свезли нас у Рославль. Три машины нас было, погрузили нас. И коров этих заставили нас гнать. Я помню, мать моя коров гнала, а мене тоже определила к кому-то: тама, мол, посмотритя за девочкой. И нас привезли у Рослав. А там мост узорвали этот железнодорожный, большой. И мы не знаем, куда нам деться? Нас сгрузили, под низ туда посадили, под мост и посадили, сказали: никуда не уходитя, а то вас щас заберуть у лагерь туда. Мы ждем: день нету, на второй к вечеру. Мы говорим: ну что ж мы будем тута, надо ж куда-то определяться. Под дожжем. К вечеру приехали... немцы ети. Приехали, посадили опять усех етих, у машину. Тут-то и мать моя с коровами поспели. Прищли за два дня у Рослав пешком. Сос котом. Тада уже я с матерью была. Тода мне хоть куда! Потом етта где лагерь быв, мы и там-то побыли. Но там, за провлоку нас не пустили. Там некуда было, там даже негде было наступить, а не то что там присесть идее. Ну потом, правда, етты немцы нас увезли в Кричев. Мы в Кричев доехали с ими. Апять они привезли, и переводчик этот быв с ими. Говорят: "Неситя мешки!2 А там быв, тоже помещик какой-то жив. Пшеницы нас насыпали. Там было ульёв было много, меду нам по два литра налили. И потом куда-то за Кричев довезли. Какая-то деревня Рузская была. Там был спиртзавод. Озеро было, боль-шое озеро! А ети немцы они уехали своим путем, а нас бросили там-то. А нас заставили другие немцы выносить...У етом у подвале были, где спиртхавод был, там были карты. Ну выше... метра два были, больше были даже. И вот трубки еты, во такие вот толстые, не подымешь один нипочем. Удвоем никак! И вот заставляли в ето озеро несть. И мы носили в ето озеро кидали. Там садись на его и плавай, он не тонеть. Тода мы понахоронили сколько. Как немцы ети ну, дальше пошли отступать, а мы выташшим один етот круг... Тода ш ни написать было не на чем, ништо. И вот у етой деревне пила была. Пилу попросим, такой-то во кусок отрежем (показывает: см. 20.- Л.М.) от етой карты. Хорошо на ей писать было. А отступать же опять, завезли вон куда! А нихто нас не береть обратно домой. То ето, снаряды везуть, то раненых. А нам некуда. Потом кой-как мы доехали до етого, до Рослова опять. Довезли до Рослова и опять нас бросили. Теперь мол, добирайтеся, как хочете сами. Соб. - В этом совхозе, как Вы его называете, вы жили два года? А.М. - Да. Как пришел немец, некуда было нам, у нас дом сгорел. Три дома. Нам было некуда, мы подалися туда с матерью. И мы там жили пока опять, до отступления. Да. И мы добирались. Иде кто подвезеть, кто как. А у когоЮ кто был с мужиками, хорошо: они свернули идее-то в лес, и они не ездили так далёко. Пока мы приехали, они уже были дома. А мы приехали вот было! С собой же ничего не было взять. Пустые! Нигде ничего не было, ни одеться, ни обуться - ничего. Это хорошо, у нашей матери в деревне жила мать и сестра. И вот они дали нам во што матери передеться, а мне дали деяло, ето байковое, пальто, я помню, мне портной сшил. Брат писал, потом не стал писать. Так мы и не узнали, где он, или умер или где? Соб. - Где вы жили после войны? А.М. - После войны в монастыре там-то. Да. Там же быв совхоз Центральный. Это щас тут центральный, а тогда был там центральный участок. И вот были, отсталися две часовни и церква. Там хоть и немцы били, там много места было. Сразу начали... У нас два мужика всего пришли. Один с одной рукой, а другой - не знаю, что у него было. И они начали хлопотать совхоз сделать. И вот кой что: машину ету дали военную. Ну, что разбитые были. А там механик у нас быв хороший. И он сделав машину. А деревья брали на стройку знаете где. Раньше ж усадьба была обнесена етим, липами. Аллеи были липовые. Ой, было кругом. И сад был усё обсажено етими, здоровые! И вот, бывало, нас заставляют с утра, как подымаемся с утра липы эти резать. Две женщины пилють. Пила здоровая была. Казлы сделають, нагрузим им, и они пилили на доски. У церкви поделали квартиры. А сначала мы жили у церкви в подвале. Там была подвал здоровый-здоровый, усе поместились туда. Только директору сделали часовню и наша мать... была директору, какая-то жене его была маленькая родственница. Она сказала: "Вот вы будете в маленькой часовне жить". А там сказали, игуменша тода умерла. И схоронили ее. И вот, бывало, как вечер, меня спрашивают: "Ну, как, не выходила игуменша?" - "Не!" - говорю. А сама не сплю. Мать не дает, чтоб я пугалася: "Ничего тут нет, не бойся!" А потом привыкли - хыть бы што! А часовня была... вот так кровать стояла к одней стороне, тута столик, во такой-то во, с другой стенки. И лежишь на койке, и снимаешь крючок с дверки, открываешь. Соб. - Вы говорили, кельи были, почему там не жили? А.М. - А это ж сгорели. Во второй фронт (43 г., когда пришли наши) всё погорели, во второй фронт ничаго не тсталось, всё сгорело. Это ж, когда наши отступали, то тока три дома... И то это наши свои, свои кто были злые... А наш дом просто сгорел, что промеж их попал. А за что б нас жгли? Соб. - Вы там неплохо жили в этом "совхозе"? А.М. - При немцев? После? Да. Тогда ж стали отстраивать, директора нам дали, усё. И вот липы эти резали и в церкви отремонтировали, сделали квартиры. Ну, там по четыре семьи было. И столовую даже сделали, и контору там сделали. Церква-то здоровая-здоровая была. Это мне еще сколько было? А потом а нас сразу... Годов пятнадцать пока это мы мутырились тута. Мы ж не два года. Мы ж больше были (при немцах)... Сразу нас у лес. Четырнадцать девочек нас было, как я. Сразу нас стали посылать у лес, пилить лес на дома. И вот мы поедем... Один дед старый-старый. Мы бывало никак с им не дойдем. Мы б уже давно в лесе были, а деда не тставишь же одного. Идем - еще тёмно, туда. Пилу несешь... А там волки коло стола бывало сидять. "Ну, щас, девки, волки будуть.. " Ну они боялись нас: как видют, что мы йдем, удираются оттуда. И вот мы ходили, четырнадцать девочек, один старик. Отведет нам участок: "Ну, это вы сегодня будете вырезать". По три человека на пилу. Двенадцать человек, ну четыре пилы. Вот дед скажет: "Девки, только ради бога, не ставтися вместе, чтоб вас не побило". А дед пойдет искать к завтрему себе, мы рядом становимся и говорим: "А то он боится. Что мы не вырежем этих двадцать палок..." Двадцать палок здоровых. Надо разрезать их напополам. А палки меньше шести метров не были. Они ж, лес во такой-то здоровый. Мы и то бывало, как большая: "Давай эту не будем, потом..." Ёлки. Какие поменьше. Ой, бывало, зимой приходишь... А жрать-то нечего было. Костер, сразу костер разжигаем, хоть ты нас, дед, убей! А лапти же. А я обуваться не умела, у мене лаптей не было. Вот а мне дала старуха тама. Надо ж и портянки повернуть. Они бывало, обуются, а я пока дойду... У чужую ногу не вот обуешь. И оны у мене сползуть. Я прихожу пока у лес... А тода ж, ой, после войны какой был снег! Страшное дело! И в войну был, и после войны. Придем у лес - все мокрые. То так идешь - трудно, мокрый, а тут не жравши. Костер разожгем большой-большой. А немцы когда отступали, они сажали много сахарной свеклы. И они ж уехали, а свекла отсталась... И картошка отсталася, всё. Мы как пришли, сразу за ету за свеклу взялися. Жрать же нечего. Да. Понадергали. И в совхоз надергали, чтоб совхоз давал нам. Вот мы бывало, идем в лес, директор скажет на етого, на кладовщика: "Дай девкам муки килограмма два кукурузной". Она была ни крупа ни мука, там не поймешь что. Ну, ладно. Мы бывало, ведро, придем, снегу натопчем, на костер, разожгем, на костер поставим. Натаить. Там не столько воды, сколько углей. Заварим кукурузную кашу эту, ведро. Съедим. Глядь - уже нету ничего. Туда-сюда и опять есть хочем. Ну, а что? Свеклы этой накидаешь у костер. А увкусно было! Ой! Воды ж было, снегу было полно натаить. Вот бывало костер... Так мы, чтоб один. Говорим "Дед, кругом нам, чтоб на будущий день опять пришли сюда". И вот лапти положишь и портянки, ноги на осину поставишь, чтоб это, не холодно было. Тода вырежем по двадцать деревьев этих, распилим их. Ну, мы не собирали, где там. У нас силы не было. Говорим: "Во, девки, хоть ба ж бы поскорее весна!" Пришла весна. Опять же нас посылають: "Пошелте пожурить их, и возить же надо их с лесу". Дали нам у совхоз, это уже после войны, двенадцать бычков. По два бычка на одну телегу. И вот ярмо такое. Надеваешь им на два... И надо ехать у лес, чтобы его водень не укусил. Если водень укусить, то етых ни палок, ни телеги, ни быка не найдешь иде они. И вот мы, бывало, у два часа ночи выезжаем из дому, приедем... Это ж мы еще на ночь старалися. День такой один такой выбирали, чтобы собрать эты палки, чтоб приехать... Попробуй-ка полазить тама, как мы резали у снегу... Ну, так-то ничёго было, днем быка возьмешь, его без ярма, хомут такой делал мужик у нас, старик такой был хороший. И привяжешь етым веревкою и тянешь к дороге. И вот мы по три таких полена грузили и все ж сами девочки. Я говорю, во видишь щас какие: не хочуть работать. А мы. Попробуй не пойди! Нам и премию давали. Соб. - А Вы в школе так и не учились. А.М. - Как я пойду учиться? Галя эта Васенкова пошла, ее ж отец с войны пришел. Он им привез с Германии там одеться во што, обуться. А в мене? Я голая была, в мне ж ничего не было! Соб. - Сколько Вы классов окончили. А.М. - А я шесть, до войны. Мене Галя Васенкова звала: "Ой, Шур, ну пойдем!". Была в Любунь ехать. Тута ж не было школы, если б тут была, может бы я и ходила. А то ж надо в Любунь, а это далёко. И я... Весной, бывало придешь у лес, а комари заедають! А в нас же штанов не было. Вот у нас была одна девка, Щербакова. В ее матери было пятеро детей. Шесть. Три девки и три малых. А ходить же им тоже не в чем. Я ж хоть у матери одна была, нам идее бабка что дасть, идее кто-то так. А тем попробуй-ка дай, сколько их! И вот ихняя мать возила этот, торф. Тода навозу ж не было, а у нас тут, километр туда у лес, там у нас торфяное болото. Возили торф на поле. И у них мать возила торф на поле, а оне одне тставалися. И вот бывало, то подеруться, поспорють. Старший Коля был, второй Юрка.... Ну вот все и повыжили. И мы навозили лесу. Построили квартиры. Ну а нам на что было строиться? Мы жили в своей часовне. Ой, долго мы жили в своей часовне. И жалко потом было и уходить. А пока я замуж вышла усе жили мы в часовне. А замуж я вышла у сорок девятом году. У нас, там где мы у монастыре жили, в нас было немцев три штуки всего... Нет, нас посылали. Бывало, придеть там мужчина один, скажеть: "Сегодня вам дорогу чистить!" А тода ж.. ой скока было! Тебе отмериють незнамо сколько, чисти ето! И вот бывало, чистишь-чистишь, а как подымится метель, как глянешь назад - как и не чистил. Это шас вот дороги сделаи. А тода? Тода ш не было дорог. Тода, бывало, весной затопали и машины и... Но лошадей у нас и не было долго. Кодай-то с войны дали плохих этих, ранетых. Пока из залечили, пока што... Ну, у этих у деревнях тута было хуже. А в нас тама лучше было в монастыре. Да. С. - А в деревнях обижали? Отбирали одежду? А.М. - Ну, отымали одежду и к нам приходили, приезжали. Особенно австрийцы ети. Как бывало приедуть, мы всё хоронили, что под печку... Они уже знали, что надо под печкой искать. Мы и замазывали, все равно находили. Ну, у нас было нечего хоронить. С. - А что отнимали? Валенки? А.М. - Валенки они и на улице. Покажись тока на улице, они там тебе снимуть сразу, иди босиком. С. - Австрийцы? Говорят, финны отнимали? А.М. - Да, финны. Ой, какие оны были вредные! Как поползеть.. Раньше была не так, как сейчас, стулья, а скамейка коло стене. Вот под эту скамейку полез искать иде што. Вытряхивает чемоданы, все-все вытряхнет на пол, что хорошее, все забереть и пошел. Ой, было время! С. - А ваши немцы вас не защищали? А.М. - А ети были за нас. Оне ж, эты старалися, чтоб оне не видели. Оне ж приезжають то на работу к етым немцам. Скажуть: "На работу". А сами пошли шарить. ...Свои были хуже, чем немцы. Были-то наглые такие. Господи! Не могу даже. Ну, их же сразу замели, как только война, как только очистили, так их позабрали. И ребят наших на войну забрали. Вот. Что я замуж выходила за какого. Его взяли и в его брат был с 23-его, а мой муж был с 25-го года. И етых Щербаковых, так у во всех было по два малых. Их больше двадцати человек сразу только с нашего монастыря позабрали на войну... А еты, полицейские, они сами умотали с немцами еще. Они знали, что им будеть. А что в Ямном жили, те уперед усех умотали, что сожгли. Тама ж и памятник щас стоить. И вот наши как отступали, много ж наших отсталось по лесам. И выходили и просилися к женщинам: "Скажите, что мы мужья ваши". Ну, а тама ж были, знаете какой народ: все равно ж выдадуть. И вот одна женщина в Дяглевке была там в монастыре, ее привели немцы. И там еты липы были, много ж было лип. Привязали к липке, за сук, униз головой за ноги, и заставили наших ребят бить, скока ей там... За то, что приняла бойца. Она сказала: "Это мой муж". И так выказали, что ето мол она пленного взяла. И вот ее. Ребяты боятся ж бить, немец береть плетку и показываеть, как надо бить. Не, она быстро помёрла. Да там и с перепугу помрешь. В сорок третьем, когда наши пришли, у второй фронт, были немцы побитые, а в нас были наши, русские. Тама ж был сад здоровый, они под этыми, под березами. Тут березы, тут липы были. Они там хоронилися там-то, наши. И стреляли. И вот там-то было столько по етому полю было! Как дрова валялись, эти бойцы. Наши, как ишли, так говорили: беритя у каждого бойца документы, сдавайте и хороните. Скока ж мы их закопали! А лопаточка маленькая, старались пошире, чтоб больше положить. А как трактор пошел пахать, так и выкопает эти косточки. А скока тракторов подорвалось на минах! ...... |
Иванюшкина Александра Михайловна | 37751-1306 |
| 2006 | Миронихина Любовь Фёдоровна |
Село Жерелево Васенкова Галина Егоровна, 1927 г.р. Васенков Виктор Яковлевич, 1932 г.р., д. Козловка Рассказы О прошлом, приговоры, прозвища. Война, оккупация. С. - Когда Вы приехали сюда? Г.Е. - В 32 году или в 33. С. - Вы ведь были ещё ребенком. А Виктор Яковлевич? Местный житель? - Да. Из Козловки. С. - Виктор Яковлевич, про коллективизацию Вы совсем не помните? В.Я. - Посёлки были тада, ета ж наши знакомые, сгоняли ета все тах-то это все знають... С. - По-разному это происходило. Было мирно, а было раскулачивание с драками. - Не знаю. Видишь, как у нас... Маруська эта скажеть, шо отца ее. Это ж спел частушку... С. - Он спел частушку? Г.Е. - Да, частушку. И всё, и забрали яво. С. - Значит, у вас такого не было? Вы не слышали рассказа, чтобы кого-то сослали, раскулачили? Г.Е. - Тут один тада ета каво забрали. В.Я.- Толика Силяненкова отец, ета ж потом у газете я вычитал, што реабилитировали яво. А идее, как яво забрали? Ета значить тоже попал. А больше я не знаю. С. - Раскулаченным сейчас компенсацию дают... В.Я. - Етава я не помню, штоб у нас каво... Ета вон у Починке кулачили Гордую Любовь и еще кого-то... Г.Е. - И что ж была у них повозка тока... С. - Всего одна повозка и их раскулачивали? В.Я. - Не знаю, куды их сослали, но еты хоть вярнулися.. Там говорили, што одному плохо стало, отравление што ль было? Дак он яво долго нёс. Спаслись они. Вярнулись абои. И Гордая любовь был... С. - А что за "Гордая любовь"? Это такое прозвище было? В.Я.: Да. Г.Е.: он усех звал Гордая любовь, ко всем так обращался, ну его и прозвали. С. - Ну, раз про коллективизацию не помните, давайте расскажите про оккупацию, про войну. Как пришли немцы, были ли здесь бои? Г.Е.: Вот Виктор Яковлевич он в Козловке жил, Козловка, говорят, раза два переходила из рук в руки. В.Я. - Эта када уже немцев выгоняли, обратно. С. - Правду ли мне рассказывали в Козловке, что немцы пришли так неожиданно, что было много убитых, закапывали по 100-150 солдат и до сих пор эти могилы не перезахоронили? В.Я. - Нет, када ета пришли, сидели мы все у окопах, прямо так-то за деревнею были окопы, готовились... Потом как сразу пошел он, самолеты, щас и грачей стока нет, скока это летели. Вся деревня у окопах. Прямо тах - то за дорогою у нас были окопы. То-то готовились Он долго ж на Десне стоял. Там отдыхал, пока ета, ну... А потом он сразу как пошел самолеты... И вот они ета значить приехали...И, значить, ета, немец их, значить, гранатами... Ну тут яво один дед уговорил ета што ... што, мол, он уже, наверно, знал, што их панами надо звать...што ета мы тута вот... аддахаим (отдыхаем) И вот када пошёл я на деревню туды, раненых много было. Стонали... У каво из живота, нишо не делали. Куды их потом делали? Главное то, што техники! Вся дорога у три ряда. Не пройтить даже дорогу, наставлено было, скока техники у него было! А мы ж тагда перед войной трёхтонку или што иде-та у месяц раз увидишь или што, наших-то не было ничёго... А то скока техники... И потом они дальше продвинулись. А куды етых раненых опять? А ета уже када наши наступали. Вот. Для наших эта значило как речка там одна. За рещку по ту сторону, эта, наши были побитые, ну, а тут ети. И они ета иде Иван крайний был, там...? Общее немецкое было. Они сгружали туда их, закапывали. Иде там были могилочки сперва ета вот закапывали как их.. А потом же ж , наверно, были и поисковики еты. Собирали там или нет? С. - Расскажите, как тут немец был? Как относились немцы к местному населению? В.Я.- А к меснаму што как относились? Не рыпайся и, значить, эта усё... Мы хоть маленькие были. Приезжают с фронта на отдых к нам у Козловку, нас выгоняют у какие-нибудь плохонькие хаты. Ета, значить, три-пять семей, ета лишь бы иде пройтить можно было по полу, а у хорошей хаты эта всё немцы занимали. Ну так как и попервости, они еще как пришли, сразу курицу как увидють, сразу ета гонюца, пока убьють, эта ну вот. Ну, а больше хто иё знаить? Г.Е. - Ой, грабили... С. - Говорят, что им запрещали грабить? Г.Е. - Да, потом запретили, а сперва все били подряд. С. - Они не только кур, свиней? Они, говорят, сундуки открывал, искали что-то получше? Г.Е. - У нас у матери было три кусочка туалетного мыла. Мать на грудь, он её как пихнёть на детей, было. И забрал это мыло. У нас в доме Катя Савицкая была, на ляжанке были платки шерстяныя, вот она посушить вытащила, а тут говорить, что больше финны... И, значить, ета он её и ударил. Синяк присадил. Но она не отдала! Отстояла так-то. Шали большие отбирали... В.Я. - Эта ешо, эта вот зимой, холодно было. Они ето на ботинки плели с соломы чуни еты... Во, едить хто на коню, у него шуба хорошая или валенки, ну шас это, и на улице разденуть и как хочешь... С. - Ну это говорят, что финны больше делали? Г.Е. - Говорять, што финны. Потом им запретили. В.Я. - Ета были дужа строгыя... на цепках тут у их... жандармы, жандармерия эта. С. - У вас тут были финны, немцы или румыны? В.Я. - Все тут перебыли. Г.Е.- Больше наверно немцы были. В.Я. - Наверна, все перебыли, побудуть скока, еты отдохнули - их угоняють, щас другие приедуть тут отдыхають. А постоянных, наверно, не было, только вот, што с фронта. Г.Е. - Другие тут и подолгу были. Они уже повыбрали себе, где после войны дачи... Один тута во у Дяглевке... С. -То есть им здесь нравилось? Они хотели здесь себе усадьбы построить? И Они это вам говорили? Г.Е. - А они усем говорили. С. - Как же они объясняли по-русски, как вы понимали друг друга? Г.Е. - А уже понимали, догадывались. За два года... С. - Ну и где же они хотели тут строить дачи? Г.Е. - А в Дяглевке. Там же эта была церковь хорошая. И здесь выбирали уже. Здесь же большие дома. Захаров дом был. Он сказал: я приеду, буду тут паном. Картошку гоняли чистить, картошку чистили, дороги чистили. На окопы гоняли. В.Я. - Ну эта опять, ну видишь. угоняли некоторых, 25-26 год, так и ета на снег, значить, расчистить надо на дороге, ета...А мы ж ишо были, эта мне уже было десять лет, эта ишо я маленький был, не гоняли. Г.Е.. - На окопах я раз токо была. У меня старших было две сястры, почти не выходили. А я рас только была тама. Тама одну девочку ранили. Как пойдуть снаряды оттуда и оттуда. Нам тада не дають. Эта... А то отмеряють, выкопай, как хочешь. Всё. Многа повидали. А мы отъезжали. Дали в совхозе лошадь, две семьи поехали. И поехали, гонють дальше и дальше. А у нас дом был, три семьи жила, тут-то иде Комаровы. И связисты стояли. А потом приехали какие-то шесть человек офицеры. И в них тада ж телевизора не было, радива. И на Десне был фронт. Тада они говорять: идуть немцы, мамаш, куда-нибудь уходите. Недели две простояли оне, шесть человек. Наши русские, всё офицеры. Ну вот, потом нам управляющий сказал, что уезжайтя... Дали лошадь. Две лошади были. Это в 41 году, это када еще первый фронт был. Они уехали, через два дня предложили нам отъежжать, ну вот мы и поехали. Доехали почти до Занозной, это километров, может, 80 отсюда, ну и остановились. У Понизовке остановились, там как открыли минометный огонь. Мы отсиделись в церкви. И потом ехали обратно, едуть уже ети самые офицеры. "Мамаш, мы уежжаем",- на мать. "Мать, - говорит, никуда не сворачивайте с дороги!" То там валяется человек, то там... Разбито. С дороги никак... И вот мы приехали сюда, было два поросенка, 15 утей, 15 кур, все немцы уже... И тута был в совхозе склад у церкви, и вот зерно кто мог усе брали себе. А мы приехали - ничего... А тут мельница была, у нас дед Колчак зовется, был на одной ноге, его звали Колчак. Дал нам два мешка гречихи и мешок ржи. Ну вот мы этим питалися. А это все позабрали немцы. Они не спрашивали, ничёго. Ну, мы как раз уехавши были. И вот уже к Новому году поели, очисточки крутили... С. - Это мельницы сами делали? Г.Е. - Да, самодельные мельницы. А тут хорошо: год был, тепло было почти до Нового года. Вот понакопали картошки. С. - На этих мельницах во время оккупации все крутили. И овес, и все... Г.Е. - Ага. И после войны даже было. И во время оккупации крутили. Тут-то ж стали сеять давать, посеяли, ну и крутим... И овес и всё. С. - При немцах, говорят, началась единоличная жизнь. Поделили землю, выбрали старосту? Г.Е. -Да. Выбрали. И старшина был. И вот приходит староста, назначаить: тебе сегодня на лошади ехать. Пашешь ты или не пашешь, ежжай! Везти куда-то немцев, например за пять килОметров, за 10, за 15. Надо везти. У нас обычно хата большая была, вот когда-то говорят, давнишние дома, еще не было этих - пил, топорами делана. Ну, мы в спаленке, а тут уже не проходи: по 7- по 11 немцев было. И во всех. Тут во бЫла большая. Приедуть, скока надо, стока и ставють. Какие были хорошие немцы, какие не... С. - Да вот были, говорят, и хорошие. Расскажите. Они вас подкармливали? Г.Е. - Да, у нас липки были большие, и стояла кухня немецкая, вот они, бывало, солдатам отдадут и скажут: приходи! Мы придем с котелочком придем, они нам нальють там. С. - А что они ели? Г.Е.: А когда што. Чечевицу, да. В.Я - По тОму времени дюже хорошо они готовили. Давали, что отстанется иногда вот... В нашем доме немцы поселились, ну и мы иногда приходили ж у свой дом. Особенно если када вот прохладно, и печку им подтопишь. У них у флюшках такие свечки были. О вот эту свечку подставють пока эта затопить, эти дрОвы разжечь. С. - Они не умели с нашими печками управляться? В.Я. - У нас было нямношко, када наши это значить отступали прямо за Козловку до самого до Ямного и туды до Погуляй. До Троицкого было набито войсками нашими полнО, больше эта конница верховая, обозы... И вот када он пошел, наши сидели тута, они не знали, ни связи не было, ни команды им никакого видно не поступало, покамест они нябось услышали, што они там разговаривают или што... Побросали все, и коней побросали, хто как мог куды уходили. И вот тут значить наши мужики, хто был, узрослые коней этых ловить. Поймають: "А, вот тот то хорош! Не, во этот лучше". Снова поймаить. И во всех появились кони. И вот тогда делили... Тогда все говорили: ты ж понимаишь, по едокам делить землЮ. По едокам, нивки, как вы ето говорили. С. - А что вы сеяли в войну? Г.Е. - Гречиха бЫла, просо. А вот не знаю, где доставали. Рожь. А потом цепами молотили, у четыре цЕпа, в два. Цепами. Такая палка и как приделана... С. - Говорят, что немцы это фотографировали? Г.Е. - Ага. С. - Они смеялись над вами? Говорили, что вы в первобытное время живете? Г.Е. -Неа. У нас было два немца, шоферА стояли. И вот бывало, матери скажут: нам не надо ни Гитлер, ни Сталин. Пусть бы оне между собой подрались, а нам война не нада. Мы, мол не хочем войны. А были, ой! Другой раз стоять, даже не разговаривают. В.Я. - Када значить наши наступали, у нас значить свои кони у каждого, немцы выгоняют, чтоб только на повозку мог узложить это значит, и еду и передеться - и погнали. Кто иде кого потом освободили... С. - Вы куда доехали? До Рославля наверно? В.Я. - Были и тама, потом дальше погнали. Мы попали куда-то в Орловскую область аж. С. - А у вас были такие девушки, парни, которых погнали в Германию, в Чехословакию? Г.Е. - У нас погнали ... Нинка Она кой-што будить помнить. Их с лагеря взяли и кудай-то погнали. А потом они убежали. А эта у Кузьминищах, та была угнали в Германию... С. - Расскажите, как жили в оккупации. Отобрали у вас урожай? Г.Е. - Помолотили, тут потом мельница открылась, мололи хлеб. С. - То есть вы не голодали? Г.Е. - Первый год только было плохо, а потом смотря идее как. В.Я. - Поделили усе колхозное. Потом с нивок своих накладывали скирды полные. Не, тут не голодовали. Голодовали после. Када угнали, тут у кого было сложено, у кого было в у ямках закапано. Там зерно горело, было еще немолоченое, тоже все пожжеченное было, потому что у нас у Козловке наверно одна труба у кого было на этом, не на деревянном перепечьи. Осталися адны уголья. Ничёго не было нигде. Г.Е. - На следующую весну плохо было. Семь домов у нас у Жерелеве отсталось только. С. - А были у вас полицаи? Как они себя вели? Г.Е.: Были. У нас в деревнях были. У нас два были. Забрали их? Не пришел, не знаю. А где какие были, говорять. По-разному.... С. - Полицейских ссылали. Ссылали в Магадан или на фронт брали. В.Я. Даже не только полицейских. Вот брательник в Смирновске жил. Он с 25-го года. Его брали еше до эвакуации, угоняли. И када овободили, их тоже сажели, тада закон сталинскай вышел, ...И он отсидел. Г.Е.: а Гриша Арсеничев у нас сидел после того, как он полицаем работал? В.Я. - Да сидел, десять лет. Г.Е. У нас двоюродный в Киеве у Германию угнали, 25 год, пришел и куда-то в Сибирь согнали. Не мог приехать. Потом у гости приезжал. Г.Е. - У Дятловки одного... Был конюхом, по-моему Козлов фамилия, он ездил на лошади у Киров, потом его расстреляли. Евреев очень они преследовали. Поймали, заставили выкопать ямку, под пчел пустили. Если они появились, значит, где-то что-то случилось. Как каратели были. Эта беловская армия была. Пошла моя сестра в лес за грибами. А там два бойца от беловской. Они понесли им... и потом оне сказали, что надо сдаться, что не пройдете до Кирова. Но они пришли, сразу звездочку сняли. Ну один писал сестре, жив остался, сибиряк. Один тут у Дяглевке был Станкевич, на немцев работал, на самом деле на русских. Долго работал... А Федункова поехала за сеном, а там пленный, у лесу. Она его привезла, и он пожил у нее больше года, и никто не знал, после тока узнали. Он потом на ней женился, и уехали оне. А одна у нас была... Солдаты попросили кушать, а она говорит: я щас принесу, а привела немцев... И богомольная была. Вторая сторона. Продолжение. Г.Е. - Жили немцы у них в доме, и она родила. И муж приехал и простил. Ага. И такое было.(смеется) Это нельзя Соб. - Чего вы боитесь? Г.Е. - (смеется) Это нельзя. В ней дочка тока была. И в них все время стояли офицеры. Ну нас же много детей, пятеро, и тока стояли офицеры. И вот деньщик... У бабки была корова, шайка такая, ну, пойло выносить. А зал был большой, и было ширмой отгорожено. И вот он придеть, этот деньщик, пополоскаить ложки там: "Поедять!" (смеется). Если б узнали еты его, яво б там... И вот, бывало, если пойдем туда, щас обед там или что, он щас у лоханке пополоскаить: "Поедять!" Немец был, он ненавидел их... Немцы тоже между собой... Соб. - Вы знаете, какими отношения были? Немцы презирали австрийцев, они считали их людьми низшего сорта. Австрийцы за это ненавидели немцев. Здесь очень много было австрийцев. Самые лучшие немцы. Они все больше крестьяне были, и помогала по хозяйству. Говорили, что финны эта, грабили, усё... ...... |
Васенкова Галина Егоровна, Васенков Виктор Яковлевич | 37748-1306 |
| 2006 | Миронихина Любовь Фёдоровна |
Во время оккупации ходили к немцам на танцы, девушки погуливали с немцами Соб. - Частушки, я знаю, сочиняли, песни всякие... - Да. Узрослые ж, ходили ж и на танцы к немцам. А мы, бывало, пойдем, школа была, нет, это дом стоял, щас школа. И вот это: "Пан, пуститя в кино!" Када журнал идёть, показывают наших бьють, нас не пускают. А потом пустють в кино. И кино было. На немецком, да. Это в Жерелево. Тут еже вси и каратели были, и усё... С. - А что у них танцы были, у немцев? Да.. У немцев танцы, и взрослые ходили на танцы. И танцевали, и ухажёрились с немцами там. Нас-то не пускали, а взрослых. И подгуливали девки. Одна переводчицей была у нас, эта Галя Чайкина. Потом какая-то еще из-под Юхнова была переводчица. Она потом уехала, а чего она, или ее сослали? Но она не сидела. И за немца вышла замуж. Но наверно, с немцев Поволжья. После войны, да. Соб. - Значит, девки погуливали, вы говорите? А замуж не выходили за немцев? Не-а. Ну на танцы ходили. Вот так 21-ый год. Там у нас было семь девчонок: сестра моя была, Галя Шакина, Федосеева - в общем семь человек вот этих было. И еще ж много было. А еще не знаю как, может, у неделю раз они или что ходили? Соб. - Осуждали их женщины постарше? Как к этому относились? - А хто их знаить? В.Я. - Тут был Жерелев как он раньше уездный был населенный пункт. И так там больше тут начальства. А у деревнях.. - Тада и дома хорошие были, и вот они все время тут... Начальство у нас, немецкое. Ну, а потом патрули были, после десяти уже не ходи. И во, у нас у Козинках один быв, ишел. Немец крикнув - "Стой!". Он не поняв - и застрелили его ни за что. Если патрули были, там до скольки время уже не ходили. ...... |
Васенкова Галина Егоровна, Васенков Виктор Яковлевич | 37750-1306 |