| Год | Участники экспедиции | Описание | Информанты | Шифр |
|---|---|---|---|---|
| 2005 | Миронихина Любовь Фёдоровна |
Рассказ О том, как погиб брат Вася. Вот отступали, ему было 8 месяцев. А Тоне было, она с 38 года, 3 годика, четвертый, она была такая дробненькая, худенькая. Все повыросли, все. А у сорок... я уже с Германии приехала, у сорок пятом году, в июле месяце было затмение солнца. Помню день: с Рославля ехала, не помню день, какого числа затмение солнца было. В сорок пятом да. И у мене брат, с 31-го года, Вася звали. Василий Яковлевич, а отец был Яков Васильевич. Разрядил семь противотанковых мин - и на восьмой подорвался. Вот так во полголовы отлетело, руки не стало, и тут вот так-то вырвало... Саперы здесь были. И он с етыми саперами уходил и разряжал. А потом собралися, вот один еще живой он, летчик, Татулин, а один уже умер Володька - трое, пошли жерди рубить для Заготсена, под низ, тогда стога стоговали, сено заготавливали. Пошли нарубили жердей, их посылали... А говорит: "Пойдемте, я, - говорит, - знаю..." И их поранил. Но они потом лечилися и даже. Это подорвался на Ильин день 2-го августа, в 45-том году. Вот. Мы искать, ходить с сестрой с Пашей, мы по лесу, мы к етой бабке пошли. Бабка ета: "Снеситя на россыня, вот где у покойника ета бьють посуду, жгуть ето белье, когда вот моють, на россынях снеси сала и скибку хлеба Я снесла туда, в Хатоже на россыня положила. И вот, вы понимаетя, ходили - не наши. Пришли. А у меня вот так тоже койка стояла. И я легла на койке, а тода еще свету не было, лампы только были. Лампу потушила. Мать тут-то охраняла эти Загот сараи, ходила: ну хлеб нада... по карточкам же давали. Вот, работала. Лежу так.. И вечером ворон, как подлетел у вокошка, прямо вот - ааар! А Лида, с 29 года, ей было скока, лет одиннадцать, ета на печке лежала: "Ма, я боюся!" Я думала, мне померещилась. Я говорю: "Ты што?" "А што это в окошно прямо крыльями?" Ну, думаю - все, нет в живых! Ну это ж будить кто-то, домовой водить по березнику. А етых ребят пошла, что их трое. Пришла: "Володь, - я говорю, - А Вася иде?" "А он грибы собирать пошел". По березнику. Мы березник увесь удоль и пОперек обходили. Мы у лес, мы "Вася" кричать, мы што-то. Не нашли. И вот не дошла я, вот так дорога, иде подорвался он, к Зловодке, вот я уже, наверно, на его крови была, потому что... я говорю: "Я не могу ийти, узяла пинжак: брала, холодно ш еще, а пошли мы в 4 часа утра, расстелила пинжак, легла, а мене ута вот усю. Я говорю: "Нет, я ухожу, а то туча заходить, я говорю, давай пойдем домой, нет его, я говорю". Ой, Господи! И значить, идем домой - стадо гонють на ранке. Я и говорю женшине: "Пуститя вы по етим кустам стадо, где-то здесь. Я говорю, я не могла его найти, ничего". И значить, стадо пустили, и бык колхозный рев поднял. И нашли его. И прибегаить... а часов у десять уже коровы прибегають: водни ш кусаются. Приходить, говорить: нашли там-то и там-то. Ой, я сразу... Потом привезли. Я не поехала. А потом пришли значить две женщины, соседи мы раньше были, его мыть, собирать. А он приснился во сне, мы в школу вместе ходили, подруге. И говорить: "Нин, а что, говорить, без руки мене хочють хоронить? Говорить, моя рука вон на ветках висить". Говорить: "Сходитя с Зинкою, принеситя". Ходила я. Пошли мы. Искали, искали мы эту рукУ! Ничего не могли найти, ничего не нашли. И пришли... Подорвался. С 31-го году. Жуткое дело! ...... |
Гурова Зинаида Яковлевна | 32420-1300 |
| 2005 | Миронихина Любовь Фёдоровна |
Рассказ О том, как угоняли в Германию. А мене от Рославля... подъехали от Рославля и вот выстроили и усех отбирать: три женшины, нас две девушки - Таня Киреева и сестра Шура. Она с 23-го вот, я с 24-го, и Зина с 19-го Юдина, Полина бЫла с 19-го. Полина, Зина, я, Шура и еще одна девчонка Катя Волокина. Но она не наша, нездешняя. И ее. И нас как забрали и куда-то на повозки, к немцу посадили, все по разности. "Девки, давайтя убегать, давайтя иде у кустах, давайте как-нибудь: стока голосов, а у меня мать больная, да еты дети - ивой-ёй, ивой-ё, скока я пережила! Я еще не знаю, я как живу, уже 81 год. Я живу. Я и не знаю, с чего я такая-то крепкая? Мать 70 не дожила, бабка - 56 умерла, отец - 67. мужик - 69. Ну, скажи, что я в етом фольклоре участвую? И в Москве были и увезде, где мы только не были. Одним словом, только находишь вот в этом, а это вспоминать все... Ну и куды ш? В Белоруссии - и в вагон. И до Франции, пролив Паде-Кале! Куда едем, что? Приехали. Как глянула! Вышла и смотрю - небо и вода! На окраине Паде Кале Деревня.. Вот знаю, что город Сан-Бло, десять килОметров. Мне зуб удалял фельдшер, возил... мне зуб мудрости заболел. Удалял. ГоловУ... у мене были такие волосы. У мене были такие косы! А промыть...там же вода соленая. А там надо шампунью мыть, а где? Где мы видали? Это щас у нас, а тогда... Вот вымою - у мене как кониный хвост, не сохнуть, а прямо какие-то как известковые. Все. У немца просим: дайтя нам марок, мол пойдем в етот город, завивку сделаем, обстригемся, сниму еты косы. Ну хоть короткие волоса. Да вши зачАлися! Дали нам денег с Зиной. Две Зины пошли - Юдина и вот Савкина. Моё фамилиё было Савкина. Ето я по мужику Гурова. Ой, пошли! Ни говорить, ни читать. У немое... Не-е, кой какие - "бонжево, силь вупле, тужур буку травай - кой какие научилась. Ну там 6 месяцев пробылА. Вот. Ну так - на кухне и стирка. Белье стирали, гладили, что заставляют, то и делаешь. Вот 6 месяцев пробыла. Но там зимы не былО. Там цветы! Все. Отто, переводчик, приходить... Австриец был. Говорить: "Ну, с новым годом!" У 43-ем году уже там были, во Франции, а 44-тый наступил. Я говорю: "Ты што?" Я говорю: "Какой табе новый год, еще снегу нету" А он говорить: "А тут и не будеть снегу". Я говорю: "А штой-то тут? Какой-то конец света!" А вышла стоить - наверно, метров двадцать пять, наблюдатель или што? На окраине етой деревни или што. Ну в деревне там все двухъэтажные дома. Там не как у нас: вот деревня, я думала - город. И церква. Ой, а прелесть, а церква! Это ужас! Нам дали на втором этажу квартеру, вот, и мы... через дорогу церква бЫла. Тоже какие-то дети подорвалися на етой, на гранате. Немцы ж эты кидають, а они со школы ишли: пятеро насмерть, скока-то поранило. Там стон, крик был ночью! Мы думали, что убивають, война, что там творилось? А потом уже после.. Ну и вот... и в 44 году Брауна, который нас забирал, начальник эшелона. А эшелон какой: лошадей везли и повозки, во Франции. Чаво йны туды везли, я не знаю? Ну машин там не былО, а все на лошадях, што они там делали, подвозили. Потом приходить он к нам и говорить: "Ну, девочки, вы тут не понимаете ничёго, говорить, вы тут пропадете. Я вас отправлю к своей жене, домой". А он оказывается, крупный помещик был, немец этот Браун. "Поедете к моей жене, а жена вас там распредЕлить по знакомым, ну кому нада ете, трудовая сила". И обратно етых лошадей и повозки, с етым эшелоном, с каким туды ехали. Я говорю: "Ну, братцы, опять назад!" И унтер-офицер ехав, наверно с етой же деревни. Как же деревню звали? Забыла, ну ладно. И вот, он мол вас свезет, письмо написав этой хозяйке своей. И вот мы приехали... Ну действительно, близко станция, как вот от нас Бетлица. К дому подойшли, двухъэтажный дом, вот. Пришли... Две прислуги, немки - Гильда и Инга встретили нас. А кода туда ехали, Катя вот эта Волокина, она... ни матери, никого у ней не было, тут с братом на квартире и с невесткой бЫла. А жена приезжала к нему туда, в Магдебурге стоял долго эшелон этот, и жена приезжала, ну на свиданку к мужику. И потом прийшли они в вагон, где мы сидели. С одной стороны были продукты, с другой - одежда. И печечка стояла, отапливали ж, прохладно было ж. И говорить: "Ну кто ко мне поедеть работать, в прислуги?" А она - "Я поеду, у мене никого нет". Ну она воопще не наша, а мы с однЕй деревни, четыре етых, дур. Вот. Ну и так мы: помирать уместе, куды - погибать будем уместе. Ну а потом мы приехали... А когда мы приехали, его жена была у роддоме. Родила дочку. И еты девки говорять етому немцу. Она говорить, ну я поняла, что она говорить. Ну ладно, мы пойдем в больницу, свезем письмо и все. Ну а тут, кода йна прийшла с роддома, эту Зину послала, эту женщину в Инсальцы к своей матери родной. А етот Брауна был женатый на ей на вторей. А у его от первой жены, умерла молодая, оставалась дочка и сын. Она у десятый класс ходила, а сын Карл к седьмой ходил. И жилИ здесь с мачехой. А мене приехал забрал первой его жене... я была две недели у ей, с Катей мы вместе были. А там разобрали: приехала одна, Марию взяла, Полю и какой-то дед взял. Разобрали, кому позвонили, тот и приехал. Ну мене никто не брал. Я тут отставалася, ну ей нравилось, что я могла по-немецки говорить. А потом приехал этот самый, тесть первой жены и пришел на кухню. Представительный такой, видный дядька. Ну приходить и говорить: "Так это ж во ети две русских?" А они смеются, они знают, что я понимаю. Говорять: "Да. Да". "Хм! Себе две взял, а мне даже ни одной не дал" А потом смотрю, вызываить мене эта жена его, посылаить Ингу и говорить: "Скажи Зине, пусть придеть". Я прихожу, что такое? "Муж позвонил, чтоб отдала. Я говорю: "А далеко?" "Десять килОметров" От них. Криген - деревня звали. Вспомнила. Теперь стала забывать. Она говорить: "Можа у мене отстанесся?" А я говорю: "Я не знаю". Катя ж уже 6 месяцев пробЫла у ней. Я говорю: "Я не могу так-то, она с вами согласилась". Она говорить: "А ты едь и не говори, что ты понимаешь по-немецки, плачь, что скушно, я хочу с Катей, мол, приезжай ко мне". Я говорю: "Ладно". Ну и приехали за мной, забрали. Вот жила. Богатый помещик! Элеватор свой, инкубаторская своя, и лошадь и свиньи, и коровы. Коров дОиди поляки, пять поляков работали и немец. И за лошадьми ходили. А я сперва работала как "зинхсметхен" по ихнему. Это ну убирать у квартире. А потом хотели мене куда-то у Магдебург, сорок километров от Магдебурга. Там же бомбили американцы, по тыщи самолетов налетали. Как летять! Страшно, вон вокна дрожать. Хозяйка: "Зина, вундел, кеман" Я говорю: "Я не боюсь, говорю, на ваш дом кидать не будуть, что с вас толку, и с мене такой толк. Я говорю - на Магдебург, где там заводы, били американцы. Американцы бомбили страшно. Вот тока аж стеклы дрожать, 40 килОметров! Так что, очень было... А потом поехала хозяйка. На мене говорить: "А што ж, говорить, русскую держуть у хозяйки, а мало своих?" Куда-то, руины разгребать. Ну, думаю, все - теперь я погибла, все - отжила. Но хозяйка меня любила, очень... ...... |
Гурова Зинаида Яковлевна | 32421-1300 |
| 2005 | Миронихина Любовь Фёдоровна |
Анисименкова Мария Яковлевна ( сестра Зинаиды Яковлевны) родилась в 1925 году в дер. Прилепы. В1943 г. была угнана в Германию. Воспоминания о войне, о работе в Германии, как после возвращения из Германии проверяли в НКВД В общем, так получилося. Отец умер у нас в 35-том году. Меня забрала мамина сестра в Москву. Я пять лет прожила в Москве, училась. Война началась, куда ж? К матери хочется. С Москвы в войну приехала. Приехали мы в июле, в сентябре я устроилась работать. Устроилась работать в райсобес, в сентябре вышла на работу, а второго октября прорвали фронт. Вот. И который работал с нами, Иван Васильич, говорит: "Марья Яковлевна, собирай докУменты". ДокУменты мы собрали, в мешки угрузили, на лошадь ему положили. Он: "Поедем!2. Я говорю: "Я никуда не поеду". Ну куда ж ехать, ведь надо ж все-таки вещи, что-то хоть одеться, переодеться". Ну и мы пошли домой. Домой идем, нас три были женщины. Копали окопы, воронежские были мужики. "Куда вас несет?" "Куда? Домой идем, в Прилёпы". А домой прихожу - повынесли все! А тетины вещи, и она ж со мною приехала, все под коечкой лежать. Три чемоданчика. Ну что, здесь к вечеру появились немцы. 2-го октября уже к вечеру. На окопы гоняли, два раза была на окопах. Окопы рыли в первый раз под деревней Тягаево Кировского района, а второй раз под Анненками тоже Кировского района. В том краю. А когда значить стали вакуировать, то нас значить, всех этих молодежь, 24-ый, 25-ый год - нас в одну сторону, а эти поехали своей дорогой. Это было в 43 году в августе месяце. Мы так до Германии... Ехать-то мы ехали в основном где пешаком, где подвезуть на лошадях: пехота была, часть пехоты, немецкой пехоты. И вот мы только ехали от Борисова до Орши. И то, на первом эшелоне поехали, тоже наши были девчаты и одна была женщина - их разбомбило, и три человека насмерть, а каких ранило. Мы приехали, их уже убрали, не видали мы, как их похоронили. С нашей деревни нас было 10 наверно человек. А вообще было много нас. Когда уже вот ехали, и хохлы были с нами, ребяты. А ночевать приходилось где придется: и на фермах, наверху. На соломе, а все-таки это уже ж осень, к зиме. Уже было холодно. Лежим, ноги замерзають! (смеется). А дальше так мы и ехали до Германии. А в Германии, когда мы доехали до Рейна, там американцы нас... Никуда мы не попали, мы работали все время при воинской части. Два года, да. И стирали, и посуду мыли - все на свете делали при военной части. Были мы, комиссию проходили в городе Бранденбурге. Раз мы попытались уходить... Ходили бежать и нас опять поймали и за нами стали еще строжей смотреть. Сказать, чтоб дюже кормили, нельзя сказать, но с голоду не вмерли. Мы ехали, мы гражданских никого не видели, были деревнЯ пустые. Мы И работали мы уже и после освобождения, доски какие-то таскали... Тут уже знаете, я стала забывать... Тут уже нам стали паек давать, муки дадут - сварили клецки. Большое здание, и вот вокруг этого здания сколько нас там было - не счесть. И все с этими клёцками. Вот. Ехали мы обратно товарняками. Останавливались в Смоленске. Ох, а скока пришлось пережить, когда мы вернулись домой! Ой, я не могу, это ужас! Сколько ж нас погоняли! Вот с работы иду, уже встречает сельсовет, милиция или НКВД там. Это ужас, я не могу даже вспомнить это! (плачет) Ну вот, что были в Германии. Как будто мы сами, добровольно поехали! Да. Ну, а потом все-таки, ездили-ездили. Она вызывали нас и в милицию. Потом в последний раз приехали: "Больше мы вас не трогаем". В обще-то у нас, конечно, уезжали и добровольно. Были у нас, были. Но они никто не вернулись домой, все кто куда поразъехались. Пословица. Девки, вас чем накормить, легче похоронить. (Хлеба не было после войны, одна картошка, огурцы). ...... |
Анисименкова Мария Яковлевна | 32422-1300 |
| 2005 | Миронихина Любовь Фёдоровна |
В разговоре участвует и Смирнова Нина Ильинишна. Воспоминания о жизни в оккупации. Л.И. - Когда они отступали, четыре немца к нам поставили, четыре. Мы все на печке помещалися, они нас не тревожили, Н.И. - Что-нибудь дадут еще... Л.И. - Даже один немец с нами... как-то немец-поволжья называли, мы же учились: немецкий с 6 класса, в 7, в 6 классе, я начинала в 6-ом учиться. И вот книжка, немецкий язык, там же и Сталин и Ленин нарисованы, вот он: "Да, мол, надо, учитесь, надо учиться". Сядем под лампой, тогда ж свету не было, и от нам начинает рассказывать, где его семья, показал фотографию свою, ребёнка показал. Четверо стояли, а один был конюх, у нас же коровы не было - застрелили, поставили лошадей, две или три, помню, и один длинный немец ухаживал за ними. А ел! По ночам поднимался: сделает бутерброд такой и масло там, и сыр и всё наложить на ломоть хлеба - и от тоже с чаем пил. Здоровый. А один был финн, вот этот был гад - финн. У нас такой длинный стол был, около окна вот так вот и скамейка тут стояла, семья большая была. И тут как ляжеть на эту вот на скамейку и ноги на стол. Финн этот такой вредный был. Да, а немец тот нас предупредил - не занимайтесь с ним, не говорите ничего, пусть делает что хочет, потому что, говорит, могут застрелить, говорит, убить и никто нигде ничего не найдёт. Конечно, война! С. - Ну вы, Лидия Ивановна, всего 3 месяца пробыли в оккупации? А, Нина Ильинична, вы что-нибудь вспомнили? Н.И. - Я больше двух лет пробыла в оккупации, потому что наш район... И уже пришла, когда мы уходили, нас тоже ж угнали, до Белоруссии. Они разные были: одни гады были, очень скверные. Тем более, у нас даже баня была тогда, сожгли когда выгоняли последних жителей, остался наш дом один случайно. А так что? Мать как-то оберегала, если что-нибудь, как-никак учительница была, и верили в то, что нас должны освободить. А после освобождения - это ж презрение будет... И мать старалась, чтоб мы не попадали никуда, чтоб... Она мать, ответственность несёт: если назначают - она пойдёт работать. На окопы гоняли, а потом мыть что-нибудь, стирать, кухня там была недалеко от нас. Все разве расскажешь... В плен попал мужчина, наверно, говорила, что пленные были в лазарете, а то вот немецкая кухня была там, где сейчас находится медпункт. А в Мокром, я вам говорила, комендатура была. Как-то я не сталкивалась, вот столкнулась я как-то один раз вот так, ну мало... И на моём пути вот не было, чтоб очень жестоко. Староста у нас хороший был. Он даже как-то с просьбой всегда обращался, защищал перед немцами. Ну, отец был такой, как говорят, не видный, и поэтому на него тоже ничего не было. Я видела страшное, когда эсэсовцы, я вам говорила, - это очень страшно было, когда они отрядом шли, и это не передашь, как страшно. И тогда открылась даже школа. С.: При немцах даже школы были? Н.И.: Да, начали работать школы. Мать конечно опять: пойти работать в школу - это что будет в будущем? Она не хотела, но здесь меня послали работать, я не знаю, как называлось это учреждение, там нужно было вести какое-то дело, немецкое учреждение. И там было: или туда иди, или туда (в школу). С.: А вы не хотели? Н.И.: Я боялась будущего, потому что я знала, что это будет и чем кончится, я конечно не хотела. И вот однажды я там помогала убираться матери в этом: там сани делали, называлась она как-то - мастерские. И вот назначили меня, и я помогла матери. И вот там управлял немец, но видите, это на самом деле не скажешь вот так вот. Хороший немец, у него там какое-то предприятие большое в Германии, он богатый, женат был, сам он пожилой, а женат на молоденькой. И вот он тоже, бывало, скажет, а ходил он в баню, отец приглашал: "Нина, не ходи работать, не ходи работать, сидишь - сиди". И вот я как-то не попадала, зато матери, правда, больше неприятностей было. Она оберегала, поэтому с такими я не встречалась, не знала, что вот меня к расстрелу вели... С.: ужасы вас как-то обошли. Ваше имение, кажется, даже не сожгли? Н.И.: Сожгли. Нас угнали и здесь сожгли Мокрое. Когда наши освободили, здесь район был, и здесь райфо был. С.: А где вы жили? Н.И: Здесь и жили, они заняли зал, а мы ютились на кухне, поэтому я могу со стороны сказать, как другие пострадали. Вот другим досталось! Сама я слышала, но я не видела. С.: Немцы смеялись над нашими домами, их удивляло убожество, бедность. Н.И.: Да, они всегда высмеивали. Там чтоб коридорчик был, а то сразу кухня навроде моей, моего коридора, в нём прохладно, ну правда, зал был. Мы бедно жили. С.: Немцы вспоминают, как наши грабили в Берлине, а тут женщина рассказывала, как они тоже по сундукам нашим рылись и большим спросом пользовались холсты, их отсылали в Германию. У вас такое было? Н.И.: У нас этого не было, ничего, холстов, но то, что они вещи брали и отсылали - это правда. Если хорошие вещи... Они брали, отбирали, боялись, конечно, насиловали даже женщин. С.: А вы помните такой случай, чтобы насиловали? Н.И: При мне нет, а рассказывали... Боялись мы, мы старались чем-то намазаться, чтобы страшными быть. И в то же время наши тоже разные люди были. С.: Мне в Кузьминичах рассказывали, два случая насилия было, то есть такое было. Вы помните подобное? Н.И: Нет, я не могу вспомнить такое. Боялись их страшно, боялись очень. Поэтому мать наша всегда... С.: Говорят, что зимой они сильно мёрзли, поэтому забирали у женщин платки, ходили в платках. Было это у вас? Н.И.: Они и в лаптях ходили. Л.И. - Из соломы делали чуни. И полотенцами вот.. Ведь морозы тогда какие были! А что прятались... Моей сестре 16 лет было, 25-го года. Она сидела на печке, как старуха, вся намазалась, потому что боялись. И даже по ночам пленный наш, у нас на краю на печке ложился и говорил: "Вы не волнуйтесь, я лягу, чтобы они не лезли к вам". С. : А что такое чуни из соломы? Л.И.: Ну, делали вот, накручивали ботинки свои, бахилы, соломой, ногам-то теплей чтоб было. С.: Они отбирали валенки, но валенки-то прятали. Л.И.: А валенки тоже, ты говоришь, ведь не всё ж упомнишь. У бабушки были валенки белые. Мы ж печку топили, день и ночь печка топилась: немцы готовили. Она вот после затопа кинет валенки, все-все чёрные были черные, в саже, валенки белые, новые. Носки шерстяные... Вот у нас была маленькая печечка. Приехали ночью какие-то. Надо было убрать бы. Не убрали. Хвать - поехали! С: не успели спрятать. Л.И.: Разве всё упомнишь, что было. С.: Валенки хорошие прятали и старались похуже что носить. Мне рассказывали, что они поверх сапог надевали наши опорки и лапти, чтобы теплее было, и так ходили. Л.И.: У нас вообще в лаптях не ходили. Н.И.: Это я видела у нас там. Они отступали из Кирова. Они уходили и напуганы были очень. Вот здесь они уже потеряли образ завоевателя, они чувствовали, что попали в ловушку и... Платок одевает... сами худые, сразу такие униженные, сопливые, сопли эти текут - мороз. Завязанные, прям как... С.: Говорят, что они в бабьих платках ходили. Л.И.: Они что попало одевали, даже полотенцами обвязывались. Н.И.: Но вещи они отбирали. Даже, когда мы уходили из Закрутого в Мокрое, после приезда матери, мы постарались тоже намазаться, такой неряшливый вид приняли, покрылись по-старушичьи, оделись очень плохо и с узелочками шли. И узелочки эти у нас отобрали. С.: И что в этих узелочках было? Н.И.: у меня было там платье одно. Они даже брали, не разбираясь в том, что брали. С..: А зачем вот им бабьи тряпки? Н.И.: Ну они ж не знали, просто давай и всё. Л.И.: Когда они отступали, Калугу бомбили, мы по 3-4 платья надевали. Надевали... чтоб куда уходить, на себе усе... С нами разговаривал, вот немецкий этот, хороший один был. Он сказал, что он с Поволжья. Говорил все, что виноваты в этой войне не народ, а виноват Гитлер и Сталин, не могли, мол, договориться, а народ страдал столько Н.И.: И они вот пели песни даже. Если они были в молодёжных-коммунистических организациях, то немцы молодые, я двух встречала, которые приходили к нам, они пели наши песни коммунистические, вот: "Вставай, проклятьем заклеймённый". И один говорил: "А я тоже был...только у нас не комсомол был, а какая-то молодежная организация. Ну, потом, говорит, я вышел, и отправили на фронт". Другой тоже так говорил: " Какая противная война, противная!" И коснулось, чтоб сестру не угнали, 25-го года. Он: "Обойдётся, обойдётся, пусть спрячется, куда-нибудь уйдёт, чтоб дома её в этот момент не было" И правда: в этот момент отправили мы ее. Её потом взяли позже. Она работала у хозяина. А после знаете, как относились. Ее не таскали в милицию. Потому что о ней не было вот таких заявлений. А другая у нас была женщина, она вышла за полицая. Он уехал с немцами, а она осталась с двумя детьми, дети не от него были. Во время оккупации она помогала больным, она патриот была, патриот. А вышла замуж она за полицая. И другая одноклассница моя вышла за полицая. Он пленный. Он уехал, когда немцы отступали. А к ней тоже такое отношение было. Но она уехала в Донецк. У неё семья такая оказалась. Она одна оказалась в оккупации, поэтому она вынуждена была выйти замуж за полицая, чтобы её не трогали, так как у неё брат партизан был, бывший секретарь обкома. Сестра тоже туда уехала, где не были оккупированы территории. Другая сестра успела уехать на Урал. Она вынуждена была уехать сразу, а так ей пришлось бы пережить многое. И эта Анна Федоровна. И меня вызывали, но я ничего плохого не могла о ней сказать: она не была предателем, а в лице каждого, кто был с немцам - видели предателя, а она не была предателем, она помогала, она просто растила своих детей, человек он хороший был, этот мужчина. Ну она долго мучилась, ну потом переехала, много ее таскали. Но это зависит от населения. Она не плохой человек, она ничего не делала плохого. Она помогала что-то организовывать, помогала. С.: Нина Ильинична, а что ели после войны? Н.И.: После войны я сразу уехала, училась, давали хлеб - я его продавала. Там ещё, когда ещё в оккупации были, там пришлось тоже как-то. Дмитрий, не помню отчества. Он с Урала мужчина, попал в плен, у него семья и он работал на кухне немецкой, а у нас жил. Бывало кости, которые может быть, выбрасывали, приносил. С.: А вам пришлось есть мёрзлую картошку? Н.И.: А мёрзлую, пришлось. С.: А как у вас называлась? Н.И.: Тёртики, а больше я не знаю. В основном была более тяжёлая обстановка складывалась морально: такое унижение, оскорбление, а как ни говорите, мы комсомольцы, нас это тяготило, а так и пришлось немного поголодать. Мать доставала продукты из столовой, в столовой стала работать. С.: она не умела доить, чистить, ваша сестра? Н. И.: Но хозяева разные были, по крайней мере кормили, а вот её соседка дом 13, работала на заводе и когда она приехала домой, в ней было 36 килограмм. А она говорила, что у них давали рабочие (пайки?). Она (сестра в Германии) говорила, у них хозяйка работала сама, у неё трое русских работало: парень один - учитель бывший, парень и ещё одна девочка. Хозяйка не была жестокой, а вот сама работа тяжёлая. Встать нужно в 4 часа, доить. С.: По крайней мере она не голодала? Н.И.: По-мойму нет, у неё ничего такого не было. С.: А она вам что-нибудь рассказывала? Н.И..: Рассказывала, но не так подробно, конечно, только вот она рассказывала, как их освободили: что когда наши войска подходили к этому месту, где она находилась, то хозяева уехали, а их освободили. Это был момент радости. Их взяли в часть, но опять, они же у немцев были, заставили лошадей чистить, и такое пренебрежительное отношение. Поэтому ей тяжело вспоминать это, может быть. Л.И.: В Хатожи женщина жила, но наверно уже умерла. Она после оккупации, после войны ездили тогда за скотом туда в Германию. Коров оттуда привозили, быков-производителей, породных, чистопородный скот. К нам завозили чёрно-пестрый скот, как Холмогоры. Она говорила, а ездили они в Германию, приехали мы к одной женщине, ну где-то ночевали, надо где-то остановиться. Остановились у ней. А у ней была дочка. И вот как вечер, дочка прячется у этот, у шифонер. А она была ещё с двумя женщинами с какими-то и говорить: "А чё ты её прячешь?". А говорит: "Ваши русские солдаты приходят пьяные и тащуть, ловют этих девчат, насилуют". И вот они при них, при этой Маруське, что рассказывала вот, при нас пришёл один пьяный и начал выхлыстываться. А я, говорит, как вышла по-русски матом: "Ах, ты, твою мать, говорит, ты что пришёл сюда?" А он ещё корявиться стал. Мы говорит, заявили в комендатуру. Его, там речка была какая-то, она называла речку, забыла тоже. Его вывели сразу и расстреляли наши. Всего можно ожидать - и ваших и наших... ...... |
Тимохина Лидия Ивановна, Смирнова Нина Ильинична | 32427-1302 |
| 2005 | Миронихина Любовь Фёдоровна |
Борисенков Василий Федорович. Род. в 1921 г. в дер. Большие Барсуки Куйбышевского р-на Калужской области. В 1941 г. окончил Гомельское артиллерийское училище. Фронтовик. ВОСПОМИНАНИЯ О ВОЙНЕ Соб. - Мы работали в Жерелево и в Козловке, и знаем, что там были жестокие бои. Местные жители нам рассказывали, как деревни переходили из рук в руки, сколько там людей полегло. А вы ее в 43-ем освобождали, да? В.Ф. - Да, а в каком же там столько людей погибло? Соб. - В 41-ом, когда немцы приходили... В.Ф. - Да, я знаю. Мы воевали на границе в 41-ом. А что же-то они говорят, что Козловка переходила из рук в руки? Это в то время? - Да, и говорили, что столько осталось лежать наших солдат, что вырыли несколько ям, это мне рассказывали местные жители, в одну положили 100 человек, в другую 150, вот такие рассказы были. - Это все женщины рассказывали? - Это рассказывали не женщины, а мужчины, которые в то время были детьми, подростками. Они сами рыли эти ямы. И мне эти рассказы настолько запечатлелись в памяти, я сейчас с ужасом об этом вспоминаю. - Что-то первый раз об этом слышу. Это что я воевал год, жил и не слышал, впервые я слышу о том, что вот это все рассказывают? Ну, это же глупость! Это глупость какая-то..., на сколько процентов она, на 50 процентов может это неправда. Они даже на подходили к Козловке, брали Чемерево, Петровичи. Там жители были, ничего подобного они не рассказывали, они же могли о 41-ом годе тоже что-то рассказать нам. - Ну, вот я подумала, 100 человек, 150 - не многовато ли это? Но женщины рассказывали, что, действительно, по полю очень много тел лежало. Сотни были убитых. И кто-то же их хоронил? В.Ф. - Ну надо тогда знать, кто же там это оборонял эту Козловку в 41-ом году? Ну, это обороняли значит. Нет, они хорошо обороняли, они три раза она переходила из рук в руки: то немцы возьмут, то наши, но в конце концов... Н.Н. (спецкор местной газеты) - Может, это путают 43-ий год, мне кажется или 41-ый? -Нет, это в 41-ом. В.Ф. - Нет, они путать не могут, конечно. А в 43-ем, они говорили, много немцев убитых осталось, их тоже заставили хоронить. Наши приехали похоронные команды, взяли документы и похоронили только наших, а немцев велели им хоронить, местным. Вот они и немцев где-то там закапывали, в лесу, подальше от деревни. Вот такие рассказы мы записывали. А мне тут сказали, что вы брали Козловку? и в этих местах воевали? В.Ф. - Ну... я подробно расскажу. Да, вспомните, именно про этот бой, интересно. Вы из этих мест, да?Родились где Вы? В.Ф. - Родился я от этой Козловки в километров 20-ти, западнее, юго-западнее сюда, к Рославлю. Верхние Берсуки. Такая деревня есть. -Ее уже нет? Есть да? Н.Н. -Ну там два или три домика? Остальные пустые стоят. - Вы там в школе учились и Вас когда забрали в армию? В.Ф. - Я учился в Мокровской средней школе, вот недавно умер бывший ее директор Валентин Васильевич Полуянов. Вот у него я учился, мы с ним и после войны дружили до самой смерти, переписывались, как говорится, поздравлениями, семьями дружили и так далее. Ну, ушел я с восьмого класса в училище военное Гомельское. -А, вы училище военное окончили? - Окончил военное училище в 41-ом году за неделю до войны, до начало войны. - Какое училище, пехотное? - Пехотное, стрелково-пулеметное, пехотное в Гомеле, 14 июня 41-ого года мы окончили. Нас направили в Бобруйск. Меня командиром взвода пулеметного, ну там товарищей: одного это учителя - переводчиком немецкого языка, он преподавал в школе, только не в этой, он преподавал в Рославльской школе. Это набор был всех отсроченных, которым были отсрочки от военной службы до 41-ого года. Учителя, дальше там врачи и не только врачи, служащие. Вот в эту, значит, как говорится, гвардию, или набор попали и мы, новички или как сказать..., со школы. Поступили в 40-ом году, т.е. не поступили, а прибыли, начали занятия, окончили 14 июня 41-ого годы. Были направлены в Бобруйск. Ну, это я уже сказал. Там дивизии уже не оказалось, 122 дивизия, она ушла уже пешаком к границе. Почему я это подчеркиваю, потому что большинство, многие говорят, что внезапность, внезапность, никто не знал, что война на носу. А вот нако ж тебе! Прибыли офицеры получить, как говорится, работу или же... Соб. - К месту назначения - А дивизия уже ушла к границе. С Бобруйска они, значить, шагали уже туда в направлении Барановичей. И мы их догнали уже поездом, через Минск в Барановичи, и в лесу она остановилася эта дивизия. Я принял взвод с двумя пулеметами станковыми, с этими "Максами"? Позанимались мы два дня, это было 19 июня. И вдруг приказ пришел: сняться в лесу в этом, потому что видно, с воздуха - посыпаны песком были дорожки. Знаете, как у нас делали эти лагеря, посыплют дорожки. И мы снялись и пошли к границе дальше, уже шли через Барановичи, это мимо Барановичей на город Слоним. И на ходу конный связист сообщил, это уже было 22 июня утром, что началась война. Мы сделали перерыв, политический состав свое дело делал, а мы отрабатывали, что еще не доделано, как говорится, для случайного боя или ... как дойти до границы. Ну что еще? Этот случай, его не нужно будет озвучивать, по-моему. - Какой случай? - У нас застрелился один солдат на привале, пошел и ... скинулся сапог и пальцем нажал на крючок и застрелился. - Это когда? Он услышал, что война началась? - Это было начало войны, 22 июня 41-ого года, рано утром. - А почему он застрелился? - А застрелился, потому что на этой, религиозной почве. Какой-то был... - Он не хотел воевать, да? - Ну, у них, видимо, была такая секта что ль, что не проливать кровь. Это после политруки нам сказали, и мы внимания не обратили. Ну, пошли дальше под город Слоним, перед нами река Шара небольшая. Заняли оборону по реке Шара и по высотам, где добывался гравий для аэродромов. Там строился недалеко где-то уже аэродром. Предчувствовали наши, что накапливается немец, войска, - и делали аэродром. Мы заняли там оборону. Часам к двенадцати дня смотрим: с церкви, за рекой Шарой, в городке этом Слоним, на окраине города, с церкви застрочили автоматчики. Вот это впервые я услышал стрельбу немецкую. И эти сразу подъехали к нашей переправе две танкетки немецких и стали отцепливать маленькие пушки. Я даже впервые их... за пребывание в училище, слышал о них... - Но не видели? - Ну, такие меньше сорокапятимиллиметровые, которые называются сорокопятковые противотанковые, а те еще меньше. Ну, вроде тридцатисемимиллиметровые. - Так вы впервые увидели не только пушку, но и немцев? - Ну и немцев впервые видели, да и не только видел. Когда стали отцепливать пушки эти немцы, вышедшие из танкеток... У нас на лошадях возили все это имущество, военную технику, а там они же, видимо, готовились, видели, что лошадей могут убить, а технику надо еще уметь подбить. Ну и когда они стали отцепливать, я приказал открыть огонь по этой танкетке и по этим отцепливающим. Ну, они раз стали пробовать отцепить, - не получилось, некоторые, значит, повалились, убиты были. Второй, третий и так, значит, длилося, я не помню, сколько там минут, час или два. Автоматчики свое дело делали, они стали разбегаться с церкви, к реке ближе, чтобы занять, видимо, оборону и наступать. Такая у них цель была. В этот момент меня вызвал командир роты и приказал: сегодня в ночь, если полк будет отступать на Барановичи, ваш взвод пулеметный и сорокапятимиллиметровый взвод пушек, нет, пушка одна и минометные, будет прикрывать или задерживать немцев, чтобы не преследовали. День прошел, так мы вели бои с этими автоматчиками, накоплёнными по реке, с церкви они ушли. И вот один случай интересный: когда я от командира роты, он на высоте занял оборону, что никогда не полагается, ведь это надо быть на скате высоты, а он на самом гребне высоты гоняв, перед церковью что ли на этой державе добывали. Только хотел спускаться по низине, в низину, вернее, с гребня высоты, меня обстреляли еще с этой церкви автоматчики. А стреляли чего? Потому что мы прибыли в этот полк, дивизию в форме еще парадной: погоны желтые, дальше - нарукавники-треугольники, может, видели по телевизору или видели на парадах наши войска? В общем, в парадной форме приняли взводы, роты и т.д. И вот они меня как командира, видно, поймали в ловушку и держали. Я залег, думаю, что ж дальше делать, подняться - не дают голову поднять... Я решил что: использовать детский опыт и катком с горы или вальком таким с горы катануться. И вот проскочил очередь так. Конечно, всё оборвалося, тем более там каменистый был спуск. Ну, прибыл к своим ребятам в свой взвод, к двум пулеметам, которые вели огонь по этим танкеткам и этим автоматчикам. Смотрю, уже у некоторых в одном пулемете вода закипела. Ну, за водой не полезешь под огонь, немцы обстреливали. Мы решили..., там был у рабочих, которые гравий добывали для аэродрома, ларек такой, или палатка торговая, была газированная вода. Мы, значит, оттуда... Послал я ребят, они притащили не только этой воды, а и махорки набрали. Против газа повыкидали, махорки и воды залили. Так начали готовиться к следующему наступлению. Вот так длилось оно до вечера, ночь мы вели огонь. А смотрю, командир минометного подразделения мене подозвал и говорить: сегодня будем на рассвете отступать, полк уже подошел к Барановичам, туда дальше идет на Луцк, в направлении Днепра уже отступал, по дороге к Барановичей, на Бобруйск. В общем, по этой дороге в направлении востока. Они уже днем проходили дальше, их обстреливали, авиация налетала и разбивала дорогой. Мы их догнали уже за Барановичами, снялися по этому приказу отходить на рассвете и догнали. Уже Барановичи прошли, дольше Барановичей, на нас налетали несколько раз. Налетели и на повозки моих пулеметов, лошадей убило, и пулемет уже бойцы тащили на колесиках. И так тащили, пока нас совсем, еще раз налетели, и нас совсем, мы залегли все. Пулеметы оставили в кювете, а сами... Я лег у картофельную ботву. Они ж видят, живая сила, и по живой силе стреляли. А кто лег в рожь посеянную, рожь прилегала за лежачим, и они по этим..., залетали туда и обратно, и опять косили как всё равно...и рожь и наших солдат. А по этом... не видно было в ботве зеленой, так что я в этот момент сохранил жизнь ради вот этого расположения своего, куда я... Ну и дальше мы отступление... Наше подразделение стало отступать на юго-восток, немного. К Пинским болотАм. Думали, там меньше будем боев и налетов таких. И действительно. Прошли леса эти и вышли к Пинским болотАм в районе ...надо вспомнить...ну, это неважно. Отступили, там были какие-то вагонетки, вагончики сохранились. Нас комендант, которых оставшихся погрузил и прибыли, там километров было 80, в Гомель. В Гомель я второй раз попал: то выпуск был, уходил в форме, а сюда уже пришел почти ободранное всё. Тут нас всех собрали, и из других частей, там выходили с Пинских болотОв. Опять мне поручили взвод уже не пулеметный, а взвод автоматчиков. И мы были срочно направлены машинами севернее Гомеля в местечко Довск, город Чечерск держать оборону. Там командовал уже наш начальник училища генерал-майор Еременко Александр Иванович. Мы там начали держать оборону, ну начинать - это мелочь... Держали оборону до тех пор пока уже видим, что немцы не могут прорвать пехотой, а стали обходить танками. И по приказу командира роты я снял свой взвод и лощиной возле речушки какой-то вывел свой взвод к этому генералу, который стоял в бинокль смотрел у село Довск по дороге уже на Могилев, кажется. Довск - Могилев шла эта дорога. Ну, он видит, что подразделение полное, представился я, лейтенант такой-то, Борисенков. Вот, впереди, мол, поселок, давайте идите и окопайтесь там, немец движется сюда по направлению, движется танками. Мы проселочной дорогой достигли поселка, занЯли оборону, по садочку там, возле домов оставшихся, которые были. Ну, и ждали пехоту, а вместо пехоты появились во ржи немецкие танки. Рожь тоже была, и они еле вИдны были, одни башни. Лежим, а противотанковых гранат у нас не было, были только ручные РГ, пехотные. Ожидаем пехоту, пехота так и не появилися. А танки-то пройдут метров 50, остановятся, обстреляют нас - видят, что обороняется какое-то подразделение, ну и дальше двигались так. Разов несколько так обстреляны были. Раненые у нас, я отправлял туда в лесочек. И вот в последний момент это уже выстрел, и слышу, закричали солдаты. Такие есть снаряды, которые в воздухе рвутся, танковые. Ранило меня тоже в легкие, сейчас в легких осколок остался. Соб. - В первый раз вы там были ранены? Да. Я поднялся сам, хотел бежать, силы нет, я завалился. Тем более был крещенский лен посеянный, запутался в нем, завалился, стонал, наверное. Подползли солдаты и меня утащили тоже в лес, в который они отступали в лесок. Ну, притащили к санитарной машине, санитарная машина эта тоже собиралась уже отступать. Своих они грузили, а меня почему-то не брали, не из нашей части. Командир взвода одного, тоже там отступал: если не возьмете, мол, сейчас гранатой подорву вашу машину. Взяли меня и под сидение с носилками продвинули. И мы начали отступления на Гомель. Генерал этот остался смотреть на танки в бинокль... Какие он меры там предпринял? Были ли у него такие резервы больше? А нам больше не пришлось участвовать. А Вы попали в госпиталь? А я попал сразу, проезжая мимо Чечерска, был там полевой госпиталь, это к Гомелю килОметров около сто или девяносто, может, от Гомеля. Тама мне стали делать операцию. Достали осколок? Достали, но не все, один так и остался. Доставали, но у меня, видимо, не выдерживало сердце, тем более налетела авиация, меня так в этом нательном белье погрузили на санитарную машину и увезли, это было ночное время, в Гомель. Гомель весь горел, санитарный поезд стоял, меня погрузили с этой санитарной машины в этот санитарный поезд. И мы начали движение в направлении Брянска. А потом я оказался уже в Оренбурге. И вы там долго пролежали с таким ранением? Нет, я там недолго пролежал. Я месяца наверно два с половиной пролежал. А потом снова в армию? А потом опять направление в Приволжский военный округ, в город Ульяновск. Там получил в штабе направление командиром роты. Это уже было город Обдулино, Татарстан уже был, кажется. Туда уже прибывало уже оборудование с Москвы, оборудование с военных заводов. И как раз располагался вторая ударная бригада. Ну, вы не устали, Василий Федорович? Нет, пока не устал. Вот я слушала Вас, это было бы замечательно записать весь ваш путь, но это трудно вам будет говорить, это же две кассеты. Давайте частями: вот начало войны, ваши первые бои, первые ранения. Ведь вы пять раз были ранены и снова возвращались? Ведь таких, как Вы, единицы остались в живых, поэтому надо записать весь ваш путь. Ну, вот ранен в первый раз, когда во льну запутался...Танки впереди нас были всего 400-может 500 метров, они обстреливали нас. И меня утащили солдаты, я оказался уже в полевом госпитале уже у Гомеле. Потом мало Вы что-то лежали, всего два с половиной месяца? Такое ранение тяжелое... А вот так, там чуть-чуть залечили, не давали залЕживаться, требовали командиров. А сколько вам было тогда лет? Ну, организм, наверное, еще тогда молодой? Мне было чего-то...девятнадцать лет. 19?! А с какого вы года? Когда вы родились? С 21-ого года. Ну, двадцать, может быть. Давайте запишем точно, когда вы родились: число, месяц, год. 18 апреля 21-ого года. 18 апреля 21-ого года. У Вас недавно был день рождения, сколько вам? Да вот как раз перед днем рождения и перед праздниками меня парализовало, да крепко так... всю левую сторону. Ну, конечно, волнение такое, медаль получать... Жаль, жаль такие хорошие праздники, а мне пришлось лежать вот на койке. Но думаю, выздоровею. Обещает врач, месяца через два выписать хотя бы. Посчастливило не только на фронте остаться живым... Рассказываете вы хорошо, но вот память ваша как сохранила? Вы видите это зримо? Вспоминаете это часто, детали какие-то? Видится жутко, знаете... Столько лет прошло, но Вы все это помните? Все-все в памяти это остается не только, во всех деталях, от первого ранения до последнего. Последнее ранение уже я получил в 44-ом году 26 января, когда Жуков готовился наступать на...ну дальше, на Запад через Белоруссию. А я выписался 26-ого января, уже ранен, но не попал. Хотелось мне повоевать с Жуковым в большом наступлении. Мне больше приходилось в таких боях местного значения, небольших. Вот задумают, стоят и задумают взять что-то. И вдруг... Деревенька. Деревеньку какую, в одиночку разве можно взять тогда было? Вот например, началось уже наступление в 43-ем в августе, когда мы начали наступать, и я думал, что и мою деревню мы возьмем в течение суток. Бой начался, это было 7 августа 43-его года, там "Катюш" подошли полсотни, встали рядом на опушке, и артиллерии много. По залпу "Катюши" начала работать артиллерия, полчаса работала. Сосны в толщину полметра качались, и разговаривать нельзя было. Артиллерия бросают, "Катюши" начинают, "Катюши" бросают, артиллерия начинают - и вот так били минут сорок или час, или побольше чуть. И мы начали наступать, там от немцев ничего не осталось, одни ихние эти подковы железные, которые... ботинки их подкованы. Не подкованы, а прибиты вверх тормашками. Через 4 километра мы остановилися, к нам подходят танки и располагаются по село Мамоново, которое мы уже... Мамоновка? Нет, не эта Мамоновка, та в Белоруссии. Эта Мамоновка, а та Мамоново. Ну, это не важно. Они расположились эти танки, причем танки "Валентайн", английские, поставляемые нам уже, помощь или как это называется там? Лендлиз. Поставляли. Причем еще надо же по-дурацки дать воевать: знать, поставлять танки и написать большое "S" по всем бокам у этих танков. Я впервые тоже увидел и подумал, то есть не наши, а немецкие, думают. И его даже подбила наша артиллерия один раз. А что такое "S"? Н.Н. - Ну, понятно, как доллар. А зачем это, что это обозначает? Я даже не понял. Главное то, что посажены были в эти танки из немцев Поволжья эта молодежь, одетая в наши пилотки, в нашу одежду. И когда подбили они этот танк, выходит солдат и ведет этого нашего солдата из танка. У пилотке. А я смотрю, не узнал: танк подбитый "S", и ведут этого не немца, у пилотке. Я же различал, тем более с биноклем, близко это было метров двести-триста перед нашими окопами, в деревне Анновка Кировского района. Это после прорыва от Кирова. Ну, я смотрю, подходит он. Я говорю: "Какой же это немец, это наш солдат". Он и рассказал, что они мобилизовались, и их срочно на эти танки прибывшие посадили. И они прибыли в Юхнов, расположились там в лесу, ожидали нашего наступления. И этот корпус Пятый механизированный, которым командовал, кажется, генерал Журавлев. Это я уже по истории Великой Отечественной войны, после все тут поразузнал. Этот корпус потерпел поражение еще при воздушном налете, когда шел к нам по дороге, по шоссе, потрепали его. Потом еще в этих местах, где они расположились по домам в Мамоново, по огородам. И немец очень гонялся за каждым танком, чем за ротой солдат. Ему не интересовали живая сила, а интересовала, чтобы техника не подходила. Он знал, что если подойдет, эта бригада далеко пойдет. Мы прорвали, уже прошли 4 километра, впереди и моя деревня была, километрах в сорока, наверное, тут Закрутое было... И потрепали их в этих огородах, коло дома . Где дом, у тень спрячется этот танк, они зажигали дом зажигательным снарядом. Танк уходил, опять на поле штурмовики их добивали. И так потеряли последние танки, уже у Закрутом бой был уже с немецкими танками, с настоящими. "Тигр", первые, которые у них были. И нам пришлось наступать однЕм, и вот оказались мы уже в начале сентября перед Козловкой. То бы мы вон куда уже двинулись, а то перед Козловкой задачи уже командир полка поставил - взять Козловку. Ну, Козловку мы сходу не могли сразу взять в первый день. Началась наступление 1 сентября, 2-ого, 3-его, 4-ого, 5-ого...Он звОнит и говорит: "Василий Федорович, вы что не можете там трех вшивых автоматчика взять?" Я говорю: "Товарищ Салов!" Салов, "тридцать второй" что ли называли? - "Только, говорю, ночью надо брать Козловку, днем, говорю, не возьмешь. Солдатам нельзя голову поднять, везде, говорю, через каждые пять метров стоять эти немецкие пулеметы МЗ-43". Я как раз на окраине деревни подошел. И действительно, сформировали штурмовую группу из прИбывших. В этот момент прибыло пополнение из Новосибирска с этих заводов, добровольцев. Они подАли заявления добровольно идти на фронт. Штурмовая группа под командованием капитана Картаненкова ночью ввалилась в ихние окопы, ну, ворвалась, штурмовала их. Они ожидали уже момент, через речку... Я как раз через реку Снопоть их переправлял. Выступал замполит: что все вы будете награждены орденом Отечественной войны первой степени и так далее. Переправились они, заняли тихо, залегли вернее в эти траншее. А спуск был от реки метров пятнадцать, высокий был. Даже внизу, которые солдаты вперед залегали, немцы их гранатами катали с высоты. И кто успевал откинуть, живой оставался, а то взрывалися. И их убивало еще до этого... Ну, капитан Картаненков был опытный командир, он был начальником штаба Третьего батальона. Потом Третий батальон был расформирован, и он повел эту группу. Группа на рассвете 5-ого числа ворвАлась в траншеи, не ворвалась, а как говорится, вползла, подала сигнал нам, я дал сигнал капитану Винокурову, который слева был, пойти за группой. Они тоже вошли в траншею и все остальные. Правда, деревня мне не досталась. Мне только окраины деревни Козловка, а за Козловку там дрался Второй батальон уже. Там не знаю, как сложилось, как были дела. А у нас были окопы полных профилей. И когда немцы бросили окопы свои, побежали отступать на село Мокрое в направление реки Снопоть, там дальше она уже имела такой виток. Я переправил все пулеметы через рекУ, потому что предчувствовал, ну имел опыт, что так они не оставят, а пойдут в контратаку. Через реку переправил 37 пулеметов, и тут как раз подъехал командир полка на лошади, как щас помню, на белой. "Ну что, говорю на него, товарищ подполковник, как вы говорили: три вшивых автоматчика. Посмотрите, сколько пулеметов стоит! А сколько еще их осталось для того, чтоб обстреливать их, да еще и правее и левее. А это была, говорю, сильно укрепленная деревня и высота". Головой покачал... Ну, ворвались мы в окопы. Картаненков, командир группы, погнал их, за ними вдогонку бежали за высоту уже. Его как раз в этот период, когда он бежал, у форме, снайпера видят, что командир, - убило. За него там остался Альтшуллер, слышал такую фамилию. Повел дальше. И не успели они достичь гребня этой высоты, немцы перевалили туда, пошли дальше. А тут их начали останавливать и всех сажать на машины. И подкрепления еще дали из глубины обороны. И стали подгонять на машинах под прикрытием танков. Вот к левому флангу подошло два танка, и из машины высадили солдат с автоматами. А то, что у них автоматов в окопах не было, даже отстреливаться..., пулеметы одни, а пулеметы они не захватили. Их, видимо, офицерский состав немецкий, и приказал вернуть свое оружие или как говорится, под ревтребунал пойдете. Ввалились они на крайнюю первую с края траншею, начали нас жать к Козловке. Жали до тех пор, пока у них были гранаты, а мы израсходовали. Потом нам подвезли гранаты, нам подвозили больше на лошадях по берегу реки. Мы их погнали, вот капитан Винокуров принимал гранаты от солдат по цепочке и гнал их, немцев: значит, бросает, потом рывок вперед до поворота и дальше, принимает гранаты, передают гранаты до последней. И так гонялися до самого вечера, с утра до вечера. Вот. Ну что, вечером мы возвратились в свои окопы, и пришел уже приказ. Да, командир полка сообщил мне до этого: что ваша деревня, Василий Федорович, освобождена соседом слева. Я рассчитывал на эти танки, думал танками... А пешаком мы не успели. Мы не успели, тока дошли до Козловки. Побывал в деревне, посмотрел, дом стоит, родителей нет, школу посетил. А родители где были? Родители были как говорится, вакуированы (угнаны немцами на запад.-Л.М). А отец, бывший солдат царской армии, он, наверное, сориентировался, когда гнали по дороге уже к Десне туда, и семью всю завернул куда-то в такое укрытое местечко. И находились они там в этот момент. Ну, я знаю, жители разбежались, они в лесу прятались, уехали из этих мест? Одна только женщина осталась с убогой дочкой, а стальные... спряталась в укромном месте, в окоп, который незаметен был для немцев. А остальных всех они планово выселяли. Мы уже слышали, еще подходили к Козловке, там речушка Десенка, уже оттуда, наши там рыли окопы, кончали рыть окопы по реке Десна. Они уже кричали: что "уезжайте, уезжайте!" На местных жителей. На местных жителей, вы слышали, как они кричали? На русском языке, когда мы впереди Козловки обороняли Десенку. Да, жители рассказывали, что им немцы говорили, уезжайте, здесь будут сильные бои, идите в лес, куда-нибудь, или кого-то угоняли. Этот бой мы вели гранатный по танкам. Прорвалися эти солдаты с гранатами справа и слева и в окопы врывалися, чтоб нас сжать. А впереди те, которые бросили окопы, их, видимо, заставили, дали эти плащ-палатки, или не дали, они сами расстелили плащ-палатки, насыпали гранат им уже на скате, нам видно было. И вот по четыре человека немца ползли, двое впереди ползли, за углы держалися, остальные заворачивали угол и подталкивали, на прямую уже, не то что по лощине, а напрямую думали к нам подтащить. Я даже не знаю, как они думали - на испуг нас взять? Ну, я дал команду командиру полка, "Катюша" одна дала залп по этим ползущим, и их не оказалось там никого к нашему счастью. Вот. Ну, а бой так и до конца дня мы довели. Сменили наше новое подразделение. Командир полка мне сказал, что полк передислоцируется в район вашей деревни Верхние Берсуки, можете, Василий Федорович, вести в эту ночь, за вами пойдет весь полк, вы местных знаете. И вот я как раз, это было 8 или 9 сентября 43-его года, мы прибыли севернее Берсуков и расположились на окраине опушки леса, восточнее деревни Верхние Барсуки. Там встретил я впервые отца и мать, потому что они уже искали. Я записку оставил этой женщине с дочерью, которая не отступила, вернее не угнали немцы. Здесь я встретился с отцом. А назавтра командир полка собрал весь командный состав у дома моего отца и...(выразил благодарность родителям за такого сына) 2сторона Борисенков Василий Федорович. Продолжение. Соб. - Ваше первое ранение, вы лежали два с половиной месяца в госпитале. А потом вас направили куда? В.Ф. - В город Обдулино, Башкирия, южнее Уфы... Там формировалась, начала формироваться Уральская отдельная стрелковая бригада. Вот туда мы и попали при формировании. Я получил уже пулеметную роту, прибыл туда направленный Приволжским военным округом, и начал заниматься, готовить людей к боям. У меня был один из лучший командир Александр Александрович...сейчас скажу... Ну, это неважно, может вспомните...Ну, разве можно упомнить всех командиров?! Лучших, которых уважаешь, не трусы, а настоящие командиры, люди. Младший лейтенант Савченко, инженер, с Узбекистана, горный инженер, у него была отсрочка сначала, и вот как раз он мне попадает командиром взвода двух пулеметов станковых. Вот мы начали боевой путь. Прибыли мы после формирования, вручения знамени райисполкомом Абдулинским, на фронт, на реку Волхов между Чудовым и Новгородом. Идет и в Волхов туда на Ленинград, и железная дорога, и шоссейная дорога, все идет с Востока на Запад. Мы в этот момент прибыли как раз против одной деревушки Ямно. И влились во Вторую ударную армию и начали значит боевые действия. Нам достался участок левее этой деревни Ямно, в которой, я впоследствии узнал, были стасканы трупы наших мертвых солдат, в сарае, там было десятка полтора. А Ввы их сами не видели? Я видел их уже снЕсенных туда, а кто их туда стащил, видимо предыдущая наступающая часть. Потому что мы потерь, начали наступать, не имели. А та, одна часть сунулася... Видимо, или без разведки... Видимо, на лед сунулась и как говорится, пулеметным огнем была положена... Вот мы перешли ночью Волхов по льду, он широкий. Лед был весь изрыт этими пробоинами от авиабомб и артиллерии. И окопалися наверху к высотке. Занимала оборону, впоследствии я узнал, когда лежал под основанием этой высоты, испанская голубая дивизия. Вот мы окопалися в снегу, делали кротиные норы или вроде такие блиндажики, завешивали плащ-палаткой и там обогревалися спиртовыми плитками, которые разогревают пищу солдатам. Вот так мы в ночь, как говорится, и переночевали и разведали противника, что это за противник. Значит, они так: имели окопы, не так как мы в снегу, они были еще осенью вырыты у них по берегу реки Волхов, по ту сторону. Та сторона была уже южная, мы-то с севера наступали. Как щас я помню - левее, а Чудово правее. Они окопались, как говорится, полной профили окопы и стреляли так всю ночь, мы даже замечали. Ракет они не жалели, освещали, чтоб мы не вползли в ихние там норы или там што. Один стреляет, бежит обогреваться в землянку, тот кончает, этот бежит. А нам-то некуда было обогреваться, кроме своих рук. Поэтому, мы разведали: когда начали наступление, мы уже знали, что за противник против нас стоит. Мы мигом перекатили ихние все там заграждения или обошли где надо справа и слева, и начали преследование. Преследовали мы туда, чтобы перерезать железную дорогу и шоссейную, идущую от Новгорода ли даже от Москвы, Москва-Ленинград, центральную дорогу, оседлать ее. И гнали их до самой станции Лесной бор. Это большая такая станция, знаменита она тем, что там очень много наших захоронено, справа и слева по этому шоссе. И была привычка у шоферов, проезжая мимо этих могил, сигналить, это уже впоследствии из истории я узнал, и в госпиталях. А захоронено там было много, изо всех этих Синявских болот, и с реки Волхов, повытащено. Все туда были свезены. Не так, как в этом сарае. Не могли увезти с поля боя куда-то подальше от боевых действий. С. - А про этот сарай, их временно, наверное, положили, а потом похоронили? Где этот сарай, на берегу Волхова? На берегу реки был? Да, на берегу реки, деревня Ямно, первый сарай к реке был у низины, и в него как раз были стасканы. Ну, стасканы, ясно, каждый командир старался, чтоб завтра наступать, чтоб спереди не было трупов своих. То есть стащили это наши, конечно. И сколько их там было? Ну, наверное, трупов пятнадцать, я так посмотрел... А мороз был сильный? Мороз был 40-45 градусов. Вот они, как ледышки там лежали, замерзшие. Даже один был, я заметил, младший командир какой-то, у него лампасы были, ну не как генеральские, как офицерские - малиновый кант и галифе, и хромовые сапоги. Вот я подумал, как же ты с хромовыми сапогами в такой мороз попал? А видимо он наступал еще до этих морозов, и еще снега не было. Когда они подошли, небось, еще Волхов был разлит, а потом там проканителились туда-сюда, так знаете, в наступлении. Сегодня пошел наступать, а завтра отступаешь на свои прежние позиции. Значит отход неудавшийся. Вот это какой-то младший командир видимо так и попал в такую разрухи и оказался в груде этих солдат. Ну вот вы подошли к Лесному бору, я вас перебила...Ну там, где много наших захоронено? Ну что? Справа и слева там, не доходя еще Лесного бора, такая была проселочная дорога, по которой мы гнали эту Голубую дивизию дивизию испанскую. Они располагалися в лесных массивах, по небольшому количеству домов, как поселки. Один из них нам пришлось брать так, что он окружен был валом снежным. Поселок окружен был валом снежным! Обрыт и облит водой. Вал был высотой полтора или метр семьдесят, облит водой, потому что не так-то через него так сразу перепрыгнешь. Мы расположили пулеметы против амбразуры, были сделаны бойницы и амбразуры, с которых там немцы стреляли по нашим наступающим. Так я расположил два пулемета, за одним из них лежал Савченко, мой командир взвода, обстреливал эти ихние дыры, откуда они вели...ну, как говорится, не обстреливал, а заглушал ихние. Потому что там надо было так: не знаю, кому это надо было положено, сначала артиллерией работать или минометами, чтоб их там поразгонять и побить всех, а потом уже нам сосредоточившись и через этот вал так мы преодолевали. Через этот вал мы как преодолевали? Шинель солдат скидает, как через проволоку колючую, и сразу туда. Или в обход бежали. Вот только так и взяли. И вот в один из моментов разрывается мина, я лежал вторым н ...... |
Борисенков Василий Фёдорович | 32415-1299 |
| 2005 | Миронихина Любовь Фёдоровна |
Калужская обл., пос. Бетлица. Май 2005 года. Гурова Зинаида Яковлевна, родилась в 1924 году в деревне Садовище. Два года жила в оккупации. Угнана в Германию летом 1943 г. Рассказы о прошлом Воспоминания семье, о жизни в оккупации. Ой, это очень-очень много рассказывать. Семья была... у нас семья была 8 человек детей. Самая старая я из сестер, я с 24-го, а брат с 22-го. Еще сестра с 26-го - и пошли и пошли и поехали...А отца забрали на Финскую. В 39 году Финская была, в Финляндии. Отец, значит, воевал на финской, я бросила школу - и бЫла за всё. А брат... Один взял его учить плотником. Это еще мне было... а лет скока? Наверное, 15. И я пошла в колхоз: за плугом, бороною, тогда ж что? А пять человек у школу ходили. А в нас была хата маленькая. А в 38-ом году, вот у меня сестра последняя - Тоня... Когда мать родила седьмую, седьмая она была, нам дали тыщу. Тогда это крупная, вот ета... и медаль ей дали как многодетной и две тыщи ей дали. Получила мать две тыщи ети, купили сруб в Березовке. Срубленный и накрытый. Сейчас у нас дом в Садовищах, большой дом, пятистенный. Это еще до войны, в 39. Мы этот дом колхозом... Тогда ж лошадЯ были, поехали, этот дом сломали и привезли его вот на новую усадьбу. Ну, и батька быстро его... готовый же дом. Новый - все, низ подвели, составили, накрыли, рамы повязал. Батька был столяр, все на свете делал. Вот. И вдруг война! Ну, на войну взяли тож? Все. И мать оставалась у положении. Это уже восьмого была. Родила она в сороковом мальчика, за за Тоней, Тоня с 38-го. В 40-вом году родила мальчика, и его корь закотал, восьми месяцев. Отец был на фронте, в Финляндии. Мы похоронили его (брата). Умер. Тоня корью болела и этот мальчик. Мы думали, что оба помруть. Тоня, эта постарше была. Ну, этот не вынес. Теперь один был председатель совета. В 40-м году, как раз когда она родила этого мальчика. Приходить к нам, а она как раз на полу лежала, просто после родов. Еще бабка, мать отцова жива была. А он приходить, был председатель совета, и говорить: "Зачем вы дом поставили на этом месте? По какому поводу заняли?" А мать... Ну женщина бЫла, землемер какой-то, ну что усадьбы давала... Говорить: - А мне дали в совете. - Я его завтра научу! Заставлю, значит, плотников дом ваш разорить. Расстроилась мать. Вот. Говорить: - Господи! Ну, Яша ж, (отца Яшей звали). Яша ж, говорит, на фронте. - А что он там! Говядину ядить да шинель бесплатную носить. Матери! Ну, она как поволновалась, как пошли вот эти краски, как открылось кровотечение. Мы в Мокрое, больница бЫла. В Мокром ничёго! С Смоленска вызвали вертолет. Возили в Смоленск. Привезли. Ну, тока ж 8 месяцев прожил мальчик, помер, схоронили. Вдруг, у 39 году, после этой войны я пошла в больницу, побежала. Мне сказали, привезли ее (мать), все в порядке. Не домой сюда привезли, а в Мокром. Тут уж был аэродром. Вот мол, запрягай лошадь и поезжай за матерью. Ну, я лошадь запрягла. А мы часто там...у 9 часов поезд приходил, ходили к поезду, пассажирский уже ходил у нас. Ходили к поезду: то призывников провожали, ну одним словом, собирались все на станции. Станция была большая, она сгорела во время войны. Еду я, мать везу. Говорят, вези потихоньку, чтоб не подрЯгать в дороге. ДрагАнье ей нельзя. Одна девочка бежить. А поезд уже ушел. Думаю: ну, к поезду уже не попала. Ну, кажный раз бегали, вот в воскресенье. А девочка бежить и плачеть. Женею зовут, Иванова. И кричить: "ТетьТань, теть Тань (маму звали), теть Тань, дед Яша приехал, а мой папка погиб, мойво папку убили!". А я говорю: "Дочь-дочь, не надо это говорить, мам, не волнуйся, тете нельзя волноваться, сказали, чтоб не волновалась, ничёго..." А она (мать) говорить: "Да не...". Сама вроде улыбается, у самой слезы - радость, что отец вернулся. Ну, сколько он побыл у нас? Семь месяцев или шесть? В сороковом он пришел. И только перенесть смог сараи, куда корова, поросята, куры. А то один дом. Квартиранты жили, а мы жили на старой усадьбе. И вдруг повестка - опять на войну! И вот пять лет на войне пробыл. С. - Но он все-таки вернулся? З.Я. - Он вернулся. Лежал у Будапеште у госпитале. Вот. Но никогда не... говорил, что нога болит, нога болит. Пожил он мало. Скока он прожил? 62 года. Больной был. А видитя, какая история у нас получилась! Значит, его (отца) забрали, брата забрали с 22 года, всех забрали. Я стала за главную. И вдруг - мы оккупированы, нашу местностю. Мы ж были Смоленской области, это щас Калужская. Оккупировали. Мать опять у положении отсталася. Это уже девятый. А тут же уже единолично стали жить. Лошадь наша, что у нас, у колхоз угоняли. У нас было две лошади. Старую или куда сдали или сдохла, что-то не помню. А молодой был Лысик конь, наш собственный. Ну, и мы его домой взяли: единолично ж при немцев жили... Ну и косили с матерью. Ну, она у меня хоть молодец: она кОсы умела отбивать, налаживала. Косили и на корову, и на лошадь косили. И скока мы? Два года в оккупации - 41-ый по 43-тий год в оккупации. Ну, это ж мало того. Давали ж... У нас считалось восемь душ, вот - восемь саженей давали дольки, единолично ж... Сажень на живую душУ давали. 2 метра сажень. Семья большая: 2 человека - 2 сажня, дольки такие -то узкие. Единолично жили, наводили борозды, так-то жилИ. С. - Немцы пришли, выбрали старосту и велели землю поделить? З.Я. - Да, и староста был. Землю поделили, сказали... А тут - работать же заставляли, милая. У немцах. Приходить староста и говорить: "Пойдешь, требують на кухню". Я говорю: "Дядь, я одна не пойду". "Не... ты пойдешь, женщина там, Дуська". Правда, она у Москве жила. Она наша, садовицкая. Потом вышла замуж, с мужем у Москву уехали, два сына было. Как-то сюды приехала, сыновья тама, а она уж тут... Ну, што? Пошли, работали. И как раз вот это было гестапо, что людей расстреливали... Что пережито, не могу! Я зато не могу ни кИна смотреть, где дяруться-бьються - всё уже. Они, правда. Здесь полтора месяца были. ПОбыли. Перебили мужиков. И в Черкесах и Ветьмицу тут палили. Ветьмицу палили через наших партизан, а наши партизаны, как я, конечно, можа я не так понимаю... Но факт тот, что они только травлю наведут... Поехали за сеном, вот запрягли лошадь. Я не ездила, а там вот... в каждого двора ж бЫла лошадь. И все... Щас немец табе сажаить... У нас одна, она уже умерла, Клавкой звали - ее первую, сам он не сядеть на первую лошадь, а на третию и на четвертую, а ты едь первой. И вот поехали в Ветмицу, а там мостик, а они (партизаны) подложили какую-то мину. Што они там подложили? И вот лошадь убило, телегу.. ее выкинуло, она живая отсталась, эта Клавка. Вернулись. Они вернулись. Ну и что? Значит, лес же близко, деревня вот Ветмица. Она еще и щас там, уже новые дома понастроили. И что? Решили на Пасху немцы вот с етих зениток, что самолеты сбивали... И давай на Пасху бомбить ету Ветьмицу. Жгли, дома жгли, сожгли! Здесь скока побили - и вой-вой! Эта страсть какая была, это ужас! Ну вот. Ну вот мы работали... Однажды привозють с Красникова... Вот не знаю, где эта женщина Нинка? Ну, она года 19-го, наверно. Умерла. И брата Колю. Коле этому было лет 15. Они к нам у Садовище в клуб ходили, и я их знала хорошо. И прихожу я на ету работу в гестапо, раздеваюся, а немец и говорит, повар: "Зина, привезли партизан. Сидять у комендатуре, в комнате". А я говорю: "Кого?" "Я, - говорит, не знаю, иди посмотри". Я захожу - Нинка! Знаю, и Колю этого знаю. Еще он дружил с моей сестренкой. Жених, уже ухажерились! Белый, как липна (???) этот сидить Коля. А Нинка эта сидить плачеть. Сестра. Их двоих привели. А я говорю: "Что случилось?" А немец один и говорит: "Нихт шпрехен партизан". А я говорю: "Дас ист майне фройн". Это мой друг. Сразу этому немцу говорю. Ну, я по-немецки, я много понимала по-немейки. Я говорю: "Я их знаю, какие партизаны, вы что!" А Нинка и говорит: "Зин, к нам кто-то пулемет за..." Крайний дом, кусты. Пулемет подвезли к дому, а немцы их обнаружили в бинокль. Зенитчики стояли, тут зенитки расставлены. Тут вот сбивали самолеты, когда летали... Вот. И обнаружили, и привели. Убивать тото ж привели и все! О, Господи! Ага. Тода...я говорю: "Нин, не плачь, не плачь!" А немец был... Он хоть и в гестапо был, но он какой-то был добрый. Понимаешь вот? Он меня звал... уже пожилой был - "майн дохте" - моя дочка. Говорил, я очень похожа на его дочку. А я его звала "майн фатер". ....Я даже не знаю... Я говорю: "Гутен морген, фатер!" Он - "Гутен морген, дохте!" Да, папаша. А его что-то не было. А еты сидели - Нинка и Коля. Потом, когда он пришел, а я сразу захожу, на него говорю: "Ой, знаете, я говорю, что это привели... это ж друг, мы в школу вместе ходили" А он ходил в Мокрое, а мы в Хотожу. Я говорю: "Мы в школе вместе с ним..". Ну, я по-немецки говорила с ним. Он по-русски не понимал. Я говорю: "Что такое?" А он говорит: "Да, дочка, у него, говорит, пулемет. Мы считаем, что он с партизанами связан". Я говорю: "Нет!" Я говорю: "Ну, хорошо, у меня тоже первый дом от кустов. Вот здесь - джунгли зовут у нас. Хорошо, я у вас работаю, вот к вам прихожу, вы меня знаете, что я каждый день у вас бываю. Вот. Ну, и привезут и мне в кусты поставють. Значить. И я партизанка?" Я говорю: "Нет-нет-нет, неправда это, никак нет!" Коля этот сидить ну как занемелый. Он даже ни одного слова не проговорил. А ета все плачеть Нинка. Ну тада он говорить: "Ну, скажи етой женщине - пусть она идет домой". Я говорю: "Вас мэхэн Николай? Что будет делать Николай?" Спрашиваю все. А он - "Бляйбен фир. Останется здесь". Ой, думаю, это наверно оставють тут и убьють. У меня душа все болить: что-то надо, я не знаю. Ага. Потом уже я говорю: "Ладно, я Николая беру к себе домой, у нас много детей, пусть он с нами будить. Вы его ничего... ну что вы, я говорю, пацан еще, 15 лет". Ну мне семнадцатый был. Ну, потом его в комнате тут...У нас было в немцах тут же в комнатах находились два азиата. Одного называли Мухтар, а другого Ибат. Вот. Они не русские. Пленные. Резали дрова, кололи - там работали у немцах. У плен узятые. И смотрю тода... А Нинка говорить: "Я щас как пойду, а они меня в спину застрелють". Но он-то ничего не понимаить. Я говорю: "Фатер, могу я ее проводить?" А он говорить: А что, она дороги не знаить?" Я не хочу сказать, что она боится. А кого боится? Я говорю: "Ладно. Пойдем". Вышла, ее провАдила за поселок. Постояла - никого, нигде, никто, ничёга! Захожу обратно, говорю: "А Николай как? Вы что?" А он говорит: "А он пусть к ребятам, к Мухтару". Потом говорить: "Покормитя его!" Я думаю - слава ж табе Господи! Ну, его покормили. Потом работаю... Домой уходить, а он и говорить: "Зин, попроси, говорит, - пусть он меня устроить работать куда-нибудь... лошадей там чистить... или к себе возьмуь у ету часть, вот ты тута". Я говорю: "Коль, я поручилась за тебе, что хотишь! Как часть уедеть, уходи ты, что хочешь. Пока часть здесь, никуда не уходи, пожалуйста. Если ты увойдешь, я говорю, если он увойдет. Тогда и мене расстреливайте, я ручаюсь за ево". И все. И остался этот Коля. Устроил! Позвонил. Казарма бЫла на переезде, вот здесь. И мне и говорить: "Ну, дочка, скажи ему, пусть туда..." Я говорю: "Вы напишите ему записочку, что он приедеть, он не умеет разговаривать!" Он правда написан. Он (Коля) пошел. И вот полтора месяца были ето гестапо, и он на работу идеть с Красникова, - заходить. И я говорю: "Коля, милай, пожалуйста, тода и нас и всю семью..." Я даже не знаю, не хочу врать: или дом их сожгли, а семью выгнали с дома. Выгоняли! Ну потом... У них тоже было семь детей. У етих самых, у Николаевой матери. Ну а потом... Это уже после войны, поехали мы по ягоды у Раменное. Это 12 километров отсюда. Памятник там стоит. И он там! Ушел у партизаны, Кузнецов Николай. Я встала и просто занемела. Там написано - Кузнецов Николай. Он сказал: "Я, говорит, все равно уйду". Я говорю: "Только пока часть ета уедеть!" А потом другая часть приехала. Другая часть приехала - ета снабжала фронт продуктами. И вот продуктами снабжала. Опять по мене... Тока мы уже с другой... Дуська ета что-то не пошла. Аня. Она вот недавно умерла. У тей бЫла девочка Валя и два сына. Девочке было 5 лет. И тоже ей дали комнатушку, она прямо там и жила. А я ходила на работу. И работали... Шура Мелешина, Галя, потом вот моя сестра, ей было - 14-тый год. Ну, сказали, комнатЯ убирать и койки заправлять. Чтоб работать. Я говорю: "Паш, пойдем, хоть иде буханку хлеба дадуть, надо ж детей кормить как-то" А мы на кухне с етой с Анькой работали и вот до самого, пока уже выселять. И потом уже здесь - выселяли нашу семю всю в Чернеи, и они там пробылИ полтора месяца в Чернеях, а я оставалася здесь. Какая страсть! Две семьи в деревне оставалося только. Но у их лошадей не былО. Одна пожилая и двое детей было - мальчик и девочка. И в другЕй тоже так-то. И они... они уходили ночевать под горку, там выкопали бункер, у бункере. У хатах страсть такая. Я ходила туда, в Садовище на ночь все равно. К ним ходила. Вот. ...... |
Гурова Зинаида Яковлевна | 32416-1300 |
| 2005 | Миронихина Любовь Фёдоровна |
Рассказ О том, как бомбили Бетлицу. И однажды, это было летом или в августе, у 4 часа дня. Я, значит... повар говорить: "Ну, иди домой". Дома ж идешь делать всё. Надо делать: и сеяли, сЕрпом жали - все делали. Это был 4-тый час. Он говорить: "Ну, пей кофий там, ужинай". Предлагаить. Кормили, давали есть. Кушай и иди домой, значить. Я выхожу на улицу. Только вышла - летять пять самолетов. Стою... а немец бегить и кричить: Зина, гунтель, кемал!" На мене, значить - у подвал! Кемал - подвал. "Русиш айвегеком! Русские засранцы, значить, идуть. А это самолеты. Да-да-да, честное слово. А это самолеты. И я вижу бомбы... летят и мне кажется, что на мене. Я растерялась - куда? А он береть меня за шиворот - в етот... бункер, был сделанный бункер. Вот я была тут на самом самостоятельном (настоящем -соб.) фронте! Это был фронт, это ужас! Здесь казармы... скока - пять или шесть казарм горели. Вагоны стояли, привезли раненых от Кирова. Стоял бензин. Там привозено горючее - усе на станции. Они (наши) как раз попали в еты эшелоны, эты бомбы. Ну а тут же вот, иде кинотеатр, клуб. ДК, тут-то казарма бЫла, на етом месте. Я тут, в етой казарме работала. Ну тут же близко. И в бункер понабилося нас... там немцы, я сижу.. А все рвы, рвы, рвы! Я говорю: "Ой, кода они прекратять бомбить?" А ето не бомбили! Вагоны во здесь валялися, вагоны горелые! Снарядами вагоны были при... надо было их выгружать. Все выгрузили! (разбомбили). С 4 дня до 8 утра - тёмная ночь! Все горело! И вот так, у нас у етом у подвале вот так значить - уши зажимай, а рот открывай, чтоб попонки ( перепонки) не полопалися - вот такая бЫла страсть! Это ужас какой! Это было... в 42-ом году или в 43-ем летом. Нет. Это было в 42-ом, по- мойму, когда ету Бетлицу бомбили. А наши только видели, что что-то горить. У Чернеях. Наши ж выселены были, вот мать, на повозке детей и корову с собой повели. Усю деревню увели, деревня пустая бЫла. А потом вернулись. Не-не, это было в 42-ом. Наши потом вернулись, а в 43-ем нас потом выселяли... И вот какая страсть, ужас! Немцы, которые были...казармы рядом, которые могли выйти, они - деяло на себе и ползиком на поселок ползли. Снаряды до - Милеево! Вот скока километров? Двенадцать. Это снаряды! И ветер был туда - летели. Но еще не попали... там еще за линией, партизанская дорога, там немцы устилали, лес вырезали и стелили: у нас же тут грязно. И если б туда - так, наверно, тут ничегО б не былО - ни Садовища, ничего. Там очень были дальнобойные эты снаряда. А тут баня бЫла, железнодорожная баня была деревянная - тоже сгорела. Ну тут горело все! А вот ета казарма, где я была, цела. Немцы надели каски, повылезли. Все темно, пыль, гарь - ну ночь. Темнота и все. Говорят: надо вытащить там - шинели, одёжу свою, матрасы... Ползиком полозили. И вот ето сидели... Утром я как вышла, как глянула! Страшно, это што, это ужас, это фронт! Я не знаю, я не знаю, что тут пережито! ...... |
Гурова Зинаида Яковлевна | 32417-1300 |
| 2005 | Миронихина Любовь Фёдоровна |
Рассказ О расстреле партизан в Бетлице. Приводили етих... Куржаленков фамилия бЫла, бургомистра. Ну я его... вапще я никого не знала: что я, жила в деревне, нигде я не была, ничёга... Смотрю: немец один и говорить: "Вон партизан вядуть" У вакошко. Я говорю: "Что за партизан?" "Вон, смотри!" Не могу даже щас... (с волнением) Вели... А он высокий такой был етот Куржаленко. Сапоги хромовые, у галихве, кожаная тужурка и фуражка бЫла. Но это снегу не былО, это было или осенью? Осенью, да. И привели.. еще баня, это еще не былО, Бетлицу еще не бомбили. Это еще до етого, это в 42 году. Партизаны написали, чтоб этот Куржаленок и или семь ребят было полицейских, молодых наших ребят, ну может быть лет по двадцать. Не знаю, может, они белобилетники были, их в армию не взяли. Я не в курсе дела, я ничего не знаю. Ну они с Студенца были, потом наверное с Мокрого. И вот этот Куржаленко. Да, семь или восемь ребят и вот этот Куржаленко. И вели их так-то, тут же березничек был, этот ж все поповырубили все, как строили. И привели их к бане. Я говорю: " А што, куда их ведуть?" А здесь была бомбленая яма. (Вздыхает). Думаю... русскому как? Надо посмотреть. Выхожу на крыльцо. Я посмотрела! Заставили раздеться. Отставили только в кальсонах и в майках. И вот их к бане лицом поставили. Перво Куржаленко... И стреляли вот сюда вот, у головУ. С. - А за что, что они сделали? З.Я. - Наши партизаны написали немцам, в комендатуру, что Куржаленко с своими с этыми работаеть на русских. А он, правда, наверное, работал - и на русских, и на немцев. Я конечно тода еще не разбиралась, дочь. Я это посмотрела.. Становють - и во в затылок, туды вот, в ету яму. Потом по очереди так-то. Один сказал - "Да здравствуют патриоты!" Выкрикнул. Кто, что за парень? А его палкой два раза ударил. А етого, который расстреливал немец, его тут звали Сталиным. Да. А я говорю: "Почему вы его зовете Сталиным, он на Сталина нисколько не похож. Сталин, я говорю, смотри какой: на фотографиях, в кино показывають, мушшина как мушшина. Сталин, я говорю, красивый!" Откуда я знала, что он рЯбый или какой. А этый противный, гад! Немцу прямо так-то говорила. Я говорю: "Он обосранный у вас" "Он, говорить, ой как любить людей убивать". Просто вот какой-то... Такое имя дали. А может быть он даже ненормальный. И вот я как насмотрелась! А потом принесли ету одёжу. Принесли в ету комендатуру, одёжу... И я опять... Я вот стояла... Я неделю больная была. Я матери дома ничего не сказала, я никому не сказала, вам первому скажу это всё. Я никому ничего не могу сказать. Не могла я сказать. Даже... ой. Принесли. У етого Куржаленко вытаскивають пистолет, немецкай и русский. Русские деньги и марки немецкие вытащили. Один - Паулюс, Высокий такой как Куржаленко и говорить: " А, так! Сапоги, брюки, эту тужурку - это я в Германию пошлю" Хотела сказать: "Ты тут свою голову (о)тставишь! Не носить тебе чужим, не радуйся, собака эта!" Ну сказать же нельзя! Ну, пришла я домой, я заболела, заболела!. И я сразу пришла и говорю: "Мне чтойто плохо" - и на печку. Залезла на печку.. а у нас тетка жила, и ета бабка, она повитуха была, и отговаривала у кого корова заболить или человек, она какая-то лекарка была. Я на печку взлезла. Мама говорить: "Што с тобой?". Я говорю: "Я не знаю, мене всю трясет, вот так вот, просто как малярия". Я говорю: "Я не знаю, замерзла што-то". Залезла, лежу... и бабка эта приходить... А нас выселили с нашего дома. Там, наверное, человек 17 жили немцев, они себе койки поподелали, а нас - через дорогу, к соседям. Ага. А она: "Тань. Зинка твоя пришла?" А йна знала, что я в етом, в гестапо. Ну деревня ж... А йна: "Да вот што-то заболела.." О йна: "Дочь. Ти правда это, что там мойго племянника расстреляли?" Я говорю: "Баб. Я ничего не знаю". Я не могла ей сказать. Я говорю: "Баб, я не знаю, я не видала". И всё. И дома я никому ничё не рассказала, никому. А ходила как всё равно... А вот ету одёжу, отстальную, отдали етым ребятам - костюмы от етых ребят, брюки. Нарядные ребяты ийшли! На собрания ж, на совещания ш собиралися. Вот так. А потом прошло сколько время, с неделю не больше. На кухне мы сидим, картошку чистим, а он приходить, этот самый - фатер и говорить: "Дочка, ты можешь ко мне зайти?" Господи, что такое? Я говорю: "Да, иду!" Бросаю. Сажуся. И нАчал мене спрашивать про Куржаленко. У мене спрашивает про его! Но я ж его не знала. И только видала, как его провели и как убили. Все. Ага. "Дочка, вы скажите, вот вы знали етого Куржаленко?" Я говорю - Да. Уж я врАла. Я говорю: "Говорили, что очень хороший мушшина, очень даже хороший. А я говорю, его и тетка в нас у деревне живет". Это в самом деле вот эта тетка. А он говорит: "Да! Крих шайзе!" Война - засранка значить. "А мы очень веруем!" Они верют, они врать не любють. Вот если скажет: дошш - не дошш, все равно придеть хоть ливень, но никогда. И все равно в одно время. Наши брешуть, а оны - нет. Так что пережили дюжа много. ...... |
Гурова Зинаида Яковлевна | 32418-1300 |
| 2005 | Миронихина Любовь Фёдоровна |
Рассказ О рождении брата в оккупации. Ну, а мене ж... я и в Германии была. Мене в Германию... Выселили нас, гнали, поехали... лошадь, детей посадили, вот мальчику нашему было, скока, восемь месяцев. Родила мать! У 42-ом году 11 февраля. Ночью, два часа ночи. Будить мене: "Зин, позови бабку ету Захариху, иди!" Все. Ну я собираюсь, выскочила. А мы самые крайние. А тут на мосту патрули. И я значит, бегом! Хальт! Стой. И кричать - пароль? А я ж не знала, что это тайное слово - пароль их. А я - "Ду ист патруль, какого хрена ты у меня спрашиваешь" И сама бегу. Выстрел! Выстрел сделал. Я стала и стою. Я говорю: "Майне мутор ки борен". Мать рожает - по-немецки начинаю говорить. "Бейт айн, их ком мит" - он со мной идет. Ну и мы пошли. Стучу. Тетка Анька выходить - кто там? Я говорю: "Бабку мне нада, мама рожает, пусть бабка оденется". Бабка ета какие-то бурки на босую нагу, шубу. Приходим. Свету ш нельзя зажечь, коптелку. И немец с нами. У хату, да, у хату падла зашел. Ага. Заходить. Мать эта кряхтить. Я думаю, Господи, и во, хоть бы мать живая была, а умрет, куда я с этой кашею одна! Ой, что мне делать, лиха, братцы! Ну иде-та-иде-та запишшал етот - родился. Ага. "Вер, вер ги борен? Кто родился? - спрашиваить. Я говорю: "Я не знаю, кто еще родился" "Фраген! Спрашивай" Командуить мне. Ну а у мене вот ума не хватило сказать "метхен", девочка. Я говорю: "Баб, кого ж там Бог дал?" А она: "Мальчика, дочь, мальчика". Я говорю: "Юнга". Мальчик - называю по-немецки. А он - "У, шайзе, партизан русиш, Иван, Иван, Иван!" И так и назвали - Иван. И немцы все вот...жили с нами семь месяцев у хате сперва жили, когда немцы пришли, семь месяцев на полу спали. И вот этот "Ван" наш родился. И качали етого Ивана. Потом как поселился какой-то переводчик к нам, седой-седой, переводчик. Ну, он по-моему наш был, кулак еще тую войну, с восемнадцатого года. Я говорю: "Вас как позовуть, так вы только...". Тода несеть яец пятнадцать. Перевесть. ( перевести с нем. Л.М.). Одна позвала. Говорить: "Ну немцы пришли, набивались: мол мы тебе овса дадим, а ты нам молока и яец дай". Ну, а она ж не знаить что, прибегла за им: "Дядь, пойдем, што-то вот немцы просють, я не знаю". Ну пошел. Несеть яйцы. Я говорю: "Якутал!" А он на мене - "Змейка! Тебе, говорить, надо у концлагерь услать". На мене, все время. Ну "якутал", потому что ходить, собираить, он же не на фронте. Приехал тут яйцы собираить, молоко. Ну "якутал" - это как побируха. Побируха - якутал. Поселился и говорить: "Ой, хозяйка, жить у тебе хорошо". Он любил... свой же хлеб пекли. А он этот хлеб свой - а их же у бумагах, годовалый уже, черствый. И он отдавал скОту. Ну отдавали мы поросятам. А мама ему свежий хлеб давала. Я его невзнавидела. И что вот - плачить... вот через этого мальчика... Я его иной раз, уймется, как колупну его за задницу, что он орал больше. Да! Выгоняла его, чтоб он ушел с квартиры. Да, он не выносил плача. Тада мать и говорить: "Ты иди вот туда, там соседка хорошая, там тихо тебе будеть, конечно вам отдыхать надо..." Ну мать с ним... А он - "Я через твою змейку..." Он мене змейкой звал.. "И вот етого, говорить, партизана, не могу переносить от крика, как партизан кричить". И ушел. Говорить: "А хлеб ты приходи ко мне. Я тебе буду хлеб давать". Ты свой приносишь, менять буду тебе. Ну вот так мы его выдворили. А потом я маме рассказала. А она: "Это ж табе надо додумать!" Станеть униматься-утихаться все, и я его ушшипну. Да, так-то делала. Я ему уже рассказывала.. А погиб. Ни одного брата, с четырех, пять братьев было! Ни одного живого. ...... |
Гурова Зинаида Яковлевна | 32419-1300 |
| 2005 | Миронихина Любовь Фёдоровна |
Карпизенкова Валентина Ефремовна. Родилась в 1930 году в дер. Суборово. Окончила 7 классов. Переделка "Катюши" Расцветали яблони и груши, Поплыли туманы над рекой. Выходила на берег Катюши, А за нею немец молодой. Подарю, Катюша, тебе серьги, Подарю я перстень золотой. На тебя, Катюша, я жанюся, Увязу в Германию с собой. Мне не нада, немец, твои серьги. Мне не нада перстень золотой. У меня есть Ваня чернобровый, И он служит в армии родной. И тогда фашисту стало ясно, Что Катюшу любит партизан. Закурил последнюю сигару. Из кармана вытащил наган. Убивай, проклятые фашисты, Все равно тебя я не люблю. Ты убил мойво родного брата, На костре спалил родную мать. Расцветали яблони и груши, Уплыли туманы за рекой. Не выходит на берег Катюша, Потому что нет ее живой. ...... |
Капризенкова Валентина Ефремовна | 32423-1302 |
| 2005 | Миронихина Любовь Фёдоровна |
Переделка "Катюши" В.Е. - Это тоже "Катюша". Расцветали яблони и груши, К ним склонился синий горизонт. И с завода двинулась "Катюша" По асфальту гладкому на фронт - 2 раза. Вот к передней (?) Катя подходила, Подвозя снаряды за собой. И такую песню заводила, Что фашисты подымали вой -2 раза. - Забыла (дальше рассказывает) Расцветали яблони и груши, К ним склонился синий горизонт. И с победой двинулась Катюша По асфальту на родной завод. В.Е. - Вот четвертый куплет...(забыла) ...... |
Капризенкова Валентина Ефремовна | 32424-1302 |
| 2005 | Миронихина Любовь Фёдоровна |
Воспоминания о прошлом, о военных и послевоенных годах. С. - А что носили после войны, из чего шили одежду? В.Е.: Мамин брат приехал из Германии, с войны, его уже дембилизовали, это был 47 год. У нас не было ничёго абсолютно: лапти, вот со школы прихожу, делаем, дел у нас тоже непочатый край, делаем, дела, дела, на вечер же надо. Перебуваем лапти, новенькое подбуваем лапотки - и в клуб. О, выплясываем как! И вдруг мамин брат приезжает из Германии и привёз три матраса. Матрасы, обыкновенные матрасы в клеточку, такую мелкую вот клеточку, клеточка синяя и клеточка беленькая. Он зашёл к нам мимо дороги, он с Симерёва, а Суброво не проходя, это к сестре он зашёл. Зашёл и говорить: "Люба, я табе, (мать моя, Любой звали как вас). Говорить: "Люба, я привёз вам гастинец". А мама говорить: "Да какой ты гастинец можешь привезть?" Привез. И даёт нам матрас. А у нас с фронта пораньше приехал один дед, он меня очень любил, очень. Я была маленькая, но я с 9 лет пошла косить, я с 9 лет пошла пахать, я с 9 лет скорОдила, я с 9 лет пастушка была - это всё моя была профессия, плюс у школу ходила. А когда в школу пошла в 9 класс, стали пытать деньги за учёбу - 150 рублей. Вот тут-то я уже бросила, всё, нету, не было. Да, платили, это большие деньги, а платили- ну если погибший, а моего отца немцы забрали, как у колодец кинули, нам никакого пособия не былО, не былО. Вот тут-то мы очень бедны были, и вот когда дед принёс этот матрас, я стала на коленки: "Мамочка, миленькая, ну дай ты мне тоже на юпочку, ну дай, етого". Мама пошила Наташе, Марусе... юпочки мама шила, ну - и выкроила мне. Я: "Мам, я сама буду шить эту юпочку, сама". Пошла к деду, к соседу, без ног приехал с фронта, говорю: "Дядь Корней, мне мама на юбку дала". А он говорить: "А я выкройку привёз солнцеклёш". Не былО ни в когО! И он мне выкроил выкроечку - от такую! С. -А что, матрас был такой большой, что вам хватило на 3 юбки? В.Е.: Вот на три юбки хватило и мне кусочек. И мы вот это что отрезали, то сюда-то добавили, и мы с ним сшили мне юпку- солнцеклёш. И мама мне с рубахи дала вот полякИ - это рукавЫ и говорить: "Сшиишь, будешь носить, не сшиишь - не будеть табе кофты". А я кряхтела, кряхтела... - Наташ, покажи мне, как вот вороток выкроить? Мне было ну где-то 13 годов, но я уже более-менее шила, вот юпки ети шила. Я в лаптях, юпка-солнцеклёш, рубаха, ета кофта с поляком, да ещё навила тут (на голове. Л.М), чтоб красиво было, во выплясывала, во выплясывала, я и позабыла, что мы липник ели, и позабыла, что мы крапиву ели. С. - И мёрзлую картошку. В.Е. - Ели, мёрзлую картошку. Это были, вот мама пироги, и блины пекла, блины, а особенно вот мы ели блины, бывало мама: "Девки, начинаю блины печь, подымайтеся по одному подымайтеся, кто первый, чтобы горячий блин съесть". Горячих же побольше съедишь, они навроде повкуснее. "Подымайтесь, девки, по очереди". На меня: "Пошла, первая ешь!" Еты блины. Вот мама кружку молока и блины. Это было вкуснятина. Пироги пекли. С.: Вот вы рассказывали, как дед раздевал мёртвых и какая-то Настя носила мундир, помните? В.Е.: Ага, Настя Аверьянова. Бывало: - "Девки, девки, я навроде как на немца похожа, но я не немец, я русская, вот!" Особенно, вот кителя еты носили, много. Немецкия кителя носили. Мы не носили. С.: А где она их брала? В.Е.: О-ой, девочка моя! Пошли мы с Наташей за малиною. Тама было у нас- лес и лес горел, немцы подожгли. И по погарищу был малинник, вот, у палец толшшиной и вышиною выше меня. Мы пошли, я говорю: "Наташ, ты погляди-ка, мёртвай какой-то лежит, девка, пойдём уходить, я говорю, может, немец, давай уходить. С.: Это ещё при немцах было? В.Е.: Нет, это уже после было. С.: Но вы боялись их встретить. В.Е.: Ну конечно боялися. Ну вот, мы постояли-постояли, я говорю: "Я пойду, я пойду". Пошла и свёрток нашла, там немецкая шинель была, два деяла было, не помню, что-то - каска что ли было, да, мы в этой каске ещё похлёбку варили. Да, я говорю: "Наташ, ты только посмотри!" Она говорит: "Кинь шинель, нам не надо, а одеяло не поймёшь...". И мы потихонечку их перехоронили, а вечером еще раз сходили и взяли. И вот это у нас было два деяла. Сшили Наташе пинжачёк и Марусе, они ж были большие, а ещё маленькая. С.: В общем, все выкручивались как могли. В.Е.: Как могли, как могли. Какие приехали пораньше, те откапывали ямки, а ямки откапывали. Ну, до войны у нас ещё все было. Я хочу как сказать, в то время мы не богатые были, но и не бедные. Отец наш непьющий, некурящий был, а у нас было много пчёл, и мы мёдом более менее... С.: Вы рассказывали, машинку закопали. В.Е.: Да-да, машинку, перины, подушки, хламьё это все позакопали, эти сундуки закапывали. Ну, приехали - ничёго нет, ничёго абсолютно. С.: Как вы говорили Насте: "Хайль Гитлер?" В.Е.: Ханде хох! Она: "Девки, девки, я немецкая, но я русская". Она помёрла, она прожила где-то к восемьдесят годам и у неё что-то с головой. С.: Ну ещё бы от такой жизни. В.Е.: Да-да. И вот я на Нину говорю: Нин, дочь, что ж сейчас у нас нету? - у нас увсё на свете есть, мы ж сыты, говорю. А вот жисти нет из-за пьяниц. С.: А ещё, Валентина Ефремовна, мне вчера рассказывали, что немцы грабили, из сундуков забирали холсты? В.Е.: Это, когда приходили немцы, вот именно во время фронта. У нас было две хаты, а посреди, я не знаю, как вам сказать, сенцы, вот хата и вот хата, это горница, это кухня, а это сенцы большие. Вот у горнице в етой, я вам говорила, русский штаб был, русские стояли у нас. И когда я пришла, я первая пришла, соседка, бабка вот ета самая Милюкова, она жила по соседству с нами, она говорит: "Девка, пойдём, ты маленькая, чтоб немцы не убили нас с тобою, как будто мы мать с девочкой". Вот. Она пошла в свой дом, а я пошла в свой дом. И когда я пришла, то еты все бумаги, вот я б могла, там сейф небольшенькой вот был, сейф, я б могла в туалет его сташшить, и с деньгами мы б были. После войны мы б берЕжили, после войны еты ж деньги ходили. Но я ж не сумела, и немцы это сейф стянули. И я прихожу, машинка ета у кухне вже, теперь все наши чемоданы, раньше шифонеров никаких не было, все эти чемоданчики, все эти сундуки раскрытые, всё это тряпьё... У маме нашей очень большое богатство было, из-за того... ну она вдовой долго прожила, а потом пришла на детей на етых - ну и богатство у ней было. У ней очень красивые платки были, очень. С.: За платками они гонялись. В.Е..: Да, платки. С.: А что за платки? В.Е.: А вот шерстяные платки, шерстяные. И вот платки еты все у нас позабрали. Это немцы, не кто-то, немцы позабрали. Они под шею подвязывали тут... С.: Говорят, что зимой они все как бабы ходили. В.Е.: Это уже когда отступали. Ой, как они шли, если бы ты только глянула, как они шли! Они шли, как... вот есть табе колдунЯты. Вот русские голые шли пленные. Голые, действительно голые. Никто их не одевал, но они мужественно шли. А вот еты как колдунЯты шли. Они вот закутанные шалями, тряпьём, на ногах... тряпьём закутаны были. Это вот куда их дели, куда их гнали, я не знаю. Это пленные немцы. С.: А вот немцы, которые в деревне жили и отбирали у женщин платки, холсты, валенки... У вас такое было? В.Е.: Нет, у нас такого не было. У нас, вот стояли постоянные, только одноединые, были и добрые немцы. Бывало, прибегить немец: "Матка, маленькому..." А у нас, я ж говорила, что мы прибрели, кобыла у нас бЫла Венера. "Матка, маленькому кОню овса принёс". И бывало, в ведёрочке он принесеть овса етому маленькому кОню. И вот прИдеть: "Матка Люба, это что?" Мать - "Ухват". "А ето?". Мать - сковородник. "А ето?" И он всё записывал, все записывал... А потом другой раз: "Матка Люба, мы голодаем". Бывало, вот такие-то булочки хлеба, вот такие-то высокенькие. Как развернуть..., у бумаге красиво завЕрнуты, как развЕрнут - дым, дым! Он говорил, что они годами, по 15- по 20 лет етот хлеб беряжИли, то ли готовили к войне, вот по 15 лет... Вот как развЕрнеть- дым. Бывало мать посеет вот етого, если намелеть овса, - и овсяных лепёшек, и они с аппетитом ели. Но кода приезжали еты самые фронтовики, они очень опасные, все хоронились. И еще жандармерия, а жандармы это были еты, как же их, финны - это очень.... Финны, они носили - вот большая цепка и вот тут вот прямо типа капытА, такая бляха. Это финны - очень опасные. Финны рыжие такие были, страшные. Ну и злые, самые злые. Они (немцы -ЛМ) еще, бывало, скажуть: "Матка Люба, хоронитесь, хоронитесь, седня придуть финны, седня финны, хоронитесь. Вот были добрые, но были плохие. С.: А почему они так гонялись за этими холстами? В.Е.: А в их синтетика, девочка, бЫла в то время, это как сейчас вот. Раньше, говорю, кофты были у нас шёлковые, гонялися, была мода. А теперь нам хочется, чтоб рубаха у нас была холщовая, не холщовая, а ситцевая. Вот, я не носю. А раньше за синтетикой гонялись. С.: мне вчера говорили, что они холсты клали в ящики, ящики забивали... В.Е. - ...и отправляли туды. С. - потом позабрали у женщин все платки. В.Е.: Ну я тебе говорю. Я показала б тебе рушники, но все добрые ручники я..., сын ездил 2 раза в Германию и: "Мамочка!". Ну, я ж самые плохие не дам, я самые мамины, самые любимые рушники, 8 рушников в Германию отправила. С.: И он там их одарил? В.Е.: Ну, а как же. И вот Нина говорит: "Мам, мам, какая же ты дура!" Ну, это ж память, мамина память. У меня там есть, но уже не такие. Есть, у меня рушников порядочно, но не такие, а то красивые, крестом шитые, одинарным крестом. Мама шила, трудилась, а я отдала. С.: Немцы ходили в платках, мёрзли. В.Е.: Ой, ой, я говорю, это были как чудики какие-то, они мёрзли, мёрзли, но никто не думал... И действительно, как можно подумать, я вот сегодня смотрела по телевизору "Брестскую крепость", я два раза бЫла в Брестской крепости. Там стена, толщина метров три, и она вся в осколках, вот нет живой кирпичИнки, чтобы именно живая кирпичинка была, всё, всё изранено было, а когда вот выводили, всё, они и голодом и холодом, но главное то, что водички не было, а если там речка, речка неглубокая, если подходили к речки водички взять, то из 15 где-то один выживал. С.: Первые дни войны и первые бои, вы же были там дома и все это видели? В.Е.: А как же, я ж говорила вам, говорила, что у нас даже предательство было, это точно было. Потому что, ну вот зачем, когда перескочили речку, вы представляете Суброво, когда перескочили речку на том боку, там хаты были, а сзади были риги, сараи и все были поджЕчены, вот для чего поджигали? С.: Ну это сами немцы подожгли? В.Е.: Нет, ещё немца не было. Вот именно немцы тока наступали, а риги уже горели, и оне были, как на витрине - русские, конечно оны бегли в лес, там у нас лес за Симерёво, непроходимый лес, никто не добег, они все лежали по полю. С.: Меня интересует, кто их хоронил? В.Е.: Жители, уже спЕрва не допускали, уже до того вонь пошла, а потом начАли хоронить. А потом штабелями закапывали, были бугры, а сейчас уже всё, ничего не осталось. С.: Вы закапывали, а потом, когда пришли наши, перезахоронили? В.Е.: Нет, нет! Сто процентов -нет. С.: Ну вы помните эти места, где они лежали? В.Е.: А как же, вот бугор... Это все помнят, не только я помню, все помнят, спроси у Гальки, у Наташи нашей - это все наговорят. С.: И сколько примерно людей там лежит? В.Е.: Ой, я вам не скажу - это сотни, это сотни! Я вам не скажу, но сотни! Особенно вот москвичи были, дети, москвичи, это было им где-то и по 19-18 лет, москвичи, эты все молодёжь. И все говорят, что, мол, вот столько-то погибло, погибло столько... Кто их считал, кто? Погибли все. С.: А откуда вы знаете что москвичи, они стояли у вас? В.Е.: Нет, стояли у нас... это запасная часть стояла, я не знаю, как... Коров пасли, у них коровы были, как вот бойня там... И солдат порядошно было. С.: Это, наверно, заготовители были, В.Е.: Наверно, но фронта ж не было. А потом хлынул... этот фронт и это были солдаты, солдаты молоденькие, молоденькие! Когда мы с бабкою Алёную пошли, покойница она, пошли и один: "Пить, пить!" А бабка Алёна так-то нагнулась и с рОта дала ему слюну, а немец её прикладом... Вот я ето тоже помню. С.: Это он раненый лежал? В.Е.: Да, раненый, а вот куда этих раненых? Раненых назАвтра уже не было: или добили или куда угнали, я не знаю, вот этого я не знаю. С.: А почему вы думаете, что это москвичи? В.Е.: Ну все говорили, что это с Москвы. Москвичи были, вот именно москвичи. И вот я говорю: "Бог, Бог! Вот какой Бог не уберёх, не уберёх их, полегли там-то. Кто их считал, кто? Никто, Федоровна, никто абсолютно. Закапывали... А плылИ, по речке плылИ, вот весною плылИ. Бывало, мама побегит рано утром, чтобы немцы не знали. Говорит: "Девки, поднимайтесь, пойдёмте, я там к берегу притянула, пойдёмте закопаем". И ты думаешь, мы у гробы закапывали? Нет. Выкопали яму, лицо мама закроить чем могла, а у нас дюже и нечем, вот - и закапывали. И ты думаешь, кто-то их считал? Не-а! Не... С.: И в 43, вы говорите, что у этой бабушки прямо во дворе закапывали? В.Е.: У бабки Фёклы, вот там лежали немцы, и были русские. И могила была. С.: Что, все прям вперемешку? В.Е.: Ну спЕрва там закопали, наверно, штуки три русских солдат. Это при немцах. А потом с фронта привозили етых немцев и немцы ночью закапывали. Там-то стояла школа, там же не жила бабка Фёколка, а потом школа сгорела, всё наше село сгорело, и бабка Фёколка тут-то построилась. С.: Вы говорите, что русских и немцев вперемешку закапывали? В.Е.: Да, были и русские, и немцы, и даже вот бабки Фёколки, я не знаю, кем-то он был? Он откапывал и вытаскивал, с немцев сапоги снимал. Выкопает ногу, стаскивает сапог, а куда девал - не знаю. И все говорили, что Бог его наказал. Наказал его Бог. И он ходил без штанов в последнее время, он чудной был и торкнулся в лужу и залился. Но у бабки Фёколки смерть была хорошая, очень хорошая. Она выкопала картоху, выкопала, а я как раз приехала Наташе помогать, приехала, а я когда приезжала, всегда ей гостинец привозила. Она мне помогала, и с дитями быть. Бывало, скажеть: беги, и мой лук растряси и свой, беги - докоси лук и свой и мой, а я с детями побуду. Вот она меня выручала. А что мне стоит скосить заодно и свой лук и ее, я в день брала Наташин, свой и бабкин Фёклин. Она выкопала картохи и говорить: "Девка, вон там три мешка стоить, ты мне принеси-ка эти мешки и не неси ко мне, а неси к Наташе - это будет табе картохи". Вот она мне дала три мешка картох. Я - "Баб, не нада". "Не-не-не, ты всегда мне гостинцы носишь, даже и без разговоров". Вон там три мешка картох она мне дала, с Наташею вымылись у бане и сколько она... наверно, два дня полежала, как легла - и ни пить, ни есть и, легла и легла и легла - и всё. С.: И сколько она так лежала? В.Е.: Не долго, можа, с неделю. С.: А кто за ней ходил? Где её дети? В.Е.: А больше Наташа. Наташа ходила. Девка у ей, дочка бЫла. Дочка у ей бЫла в другой деревне замужем, и что-то расскандалили. И она последнее время плохо к ей относилась. И при Наташе она и помЁрла. Ну потом хоронить она пришла, похоронили. Наташа ходила за ей. ... При немцах даже свадьбы играли. У нас хоть и были полицаи, у нас очень добрые. Бывало на окоп немцы сгонють. Щас это полицейские назавтра собираются, у нас один мальчик хорошо по-немецки разговаривал, собираются - и на фронт, этых девок притаскивають, сели - и уже назавтра дома. Вот сестра моя, Марусю больше всех, Наташа, та меньше как-то ездила. С.: А какие свадьбы были, расскажите. В.Е.: Обыкновенные свадьбы, но скромные, потому что нечего дюже есть. Обыкновенные. И немцы выплясывали. Ага! С.: За кого выходили девки: за немцев или за своих? В.Е.: За своих. Все ж хорошие ребяты, все ж на войне, а отставались - как шантропа, вот за этых за шантропу... Я говорю, такие красивые, вот 25-тый, 26-тый, 23-тый, 18-тый... 18-тый - это уже до войны, они замуж повышли, они осталися вдовами, они тоже молодые. А выходили замуж, это страшное дело, - без ног... У нас у одного, он сроду такой-то: то ли, я не знаю, глАзы раскосые, рука одна короче, нога другая короче. Поля, ее Полина звали, Кутузова, такая девка становИтая, красивая девка, а за него пошла замуж. Пошла замуж. "Девки, а что делать!" А вот когда пришли вот еты - 25-тый, 24-тый год, 26-тый год... на войне были, вот брат мой. Они уже стали брать нас молоденьких. У меня мужик был, на семь годов меня старше. Они все-все-все ударились за нами. А нас у клуб не пускали: дескать, что вы пришли, отбивать наших женихов? Да, они-то как зря... Она того мужика (первого мужа В.Е. - ЛМ) тётка. Эта красавица была, а вышла за чуднОго и так вот прожила всю жизнь и родила от него пять сынов, ну сыны более- менее нормальные. Вот из пяти сынов только один живой, все повымерли. Ну, наверно, из-за того, что в утробе матери уже повлияла эта голодня, и она все равно переживала, что он такой-то. Бывало, прИдеть к маме, ну наша мать вообще добренькая была... Бывало, скажеть: "Матка Люба, ну что мне - увойдить с етыми дитями или не войдить?" Йна говорить: "Ну, куда ты пойдёшь, девочка моя, ни хаты нет, ничего". Ну вот, отсталася жить. Вот он ещё живой, а она помёрла. Он с 17 года, а она с 22-го. С.: И немцы тоже отплясывали на свадьбе? В.Е.: И немцы отплясывали на свадьбах, отплясывали. И шнапс тренкали. Тогда самогонку затирали, а самогонку затирали уже более-менее с хлеба, ну не с хлеба, а вот делали, пшеницу мочили, замачивали, потом пшеницу эту как замочим, так прорастали, чтобы вот ростики зеленые пшеница пустила. Потом, если зеленые ростики пустила, тогда на печке её сушили, потом размалывали и затирали вот именно брагу. Конечно, свадьба была хреноватенькая, но свадьба. И пили эту брагу, так-то и жилИ. У нас вот эта бабкина Фёклина дочка, она с 24 года, а ён с 29 года. Ходил, некрасивый такой, страшнай. Нина, ну более-менее, была приличная, красивая женщина, девка. "Нин, ну за кого ж ты пойдёшь, не ходи за его! Еще найдется тебе". А она: "Девки, Бог велит сопливого любить, оботрешь да и поцелуешь". Ой! На свадьбе гуляли, прям мы плакали на свадьбе, но прожила век, он помёр, а она ещё щас с дочкою живёт. С.: Говорят, что немцы любил на Духов день гулять, у них Духов день, Троица не совпадали с нашими. В.Е.: Не совпадали. Но они русскую Троицу справляли. Вот это липки, где вот насупротив Наташи - была роща - я вам говорила уже, это сажал моей бабушки дед, липки вековые. Они, знаешь, горка была крутая, они (немцы) поделали вот такими приступками, большими приступками, вот так вот. Они устраивали там столы из досток, делали, потом лавочки, скамейки, оне приглашали конечное дело: мол, заходитя вот, давайте играть, танцевать, плясать, но у нас, я ж говорю, у нас было много гармонистов, балалаишников, а у них этого ш не было. У них только гармошки губные. Всю жизнь, они куда ни пойдут, вот коней пастевали, немцы пастевали коней, за нашей деревней там называлась Возерища... Я не знаю, откуда еты русские партизаны бегли, и их (немцев) побили. Они играли на етых на гармошках на губных и их побили. И они вот не побЕгли... что ж бы бечь по логу в лес, не побегли. А побегли вот именно коло Варькиного двора, и в наш проулок и в лес. Одного убили, а другой в можжевельнике схоронился. Вот. Я во не могу вспомнить теперь: это в их такой, как вот с раскачкой (танец. Л.М.). У нас раньше это полька была у моде, я ж говорю, что небольшенькая была в этой юбочке, любила дюже польку танцевать, я и на левую сторонУ умела и на правую сторонУ. И бывала если пойду в новых лаптях, в этой юбке, тока юбка на голову взвивается. Полька, вальс, саратова, русскай, елецкого, падеспань, кырковяк - это вот наши танцы - больше у нас не было, вот. А немцы этого не танцевали - нет. С.: Они любили слушать нашу гармошку и балалайку? В.Е.: Очень любили. Они прямо заслухивались: "Ну когда вы придёте, когда?" Вот это вот постоялые немцы. А вот фронтовики - очень опасныя, очень опасныя, фронтовики. Бывало, немцы, скажут, ну, завтра приедут фронтовики, хоронитесь, они в основном по 3 дня, на 3 дня только приезжали. С.: Это они в основном забирали у вас платки, полотно? В.Е.: Да, да. С.: А те, которые жили с вами, не грабили? В.Е.: Нет, нет. Они всё говорили, что Сталина б и Гитлера сомкнуть и друг об друга ударить, чтоб война кончилась. На что нам война? С.: А были случаи, когда приставали к женщинам? В.Е.: Это фронтовики приставали. У нас одна бабушка, у неё была большая грыжа. С детями их выгнали с хаты, и с детями она пошла, раньше были, амбары. А бабка Настя была молодая и схоронилася. От фронтовиков хоронилися. Так они влезли через крышу к этой бабке и начали приставать и бабки чуть кишки не выпустили. Она после померла, недолго жилА и померлА. Так вот этот старший, который стоял фронтовик - узнал кто и убил, вот, убил немца. Сказал: "Мне ничёго не будеть: зачем к старому человеку было лезть?" Ну, я говорю: как только фронтовики, или эсесовцы, или вот ети с бляхами, - это хоронились, хоронились, боялись, в лес не ходили. Мы вот по чердакам. Как по чердакам? Школа, школа была спаситель, а бабка одна была, у бабки самопрядка этой стояла. Она говорить: "У мене сразу глАзы наливались кровью, и я только ногой, чтобы семипрядка только - др-др-др - дрынчела. А вот двойной потолок... С. - И вы там прятались? В.Е. - Я - не, а вот ребяты прятались, это без конца. А мы на шухере стояли, мы маленькие были, мы, бывало, когда едут, мы по речке, пока они кругом объедуть, мы по речке: "Хоронитесь, едуть, едуть, каратели едут, хоронитесь!" Мы помчались. А то сидим как вороны на воротАх, у нас деревня была огорожена, и стерегли, хто едет. Ну обычно по дному они не ездили, ездили группами. А у нас же Белова армия шла, но у нас никто не тронул - ни немцы, ни Белова армия. А ребят наших, вот брат с 26 года, его после оккупации уже забрали. "Ну давайте" - собралися, наверное, их где-то человек 6-7, -Ну давайте, пойдём к русским сигареты русские курить". Они пошли, и их - цоп, и не выпустили! Мама метается, мама метается... Говорить: "Ну всё, теперь, говорить, армию всю, щас во немцы поддащуть свои пушки". Но никто, никто их не затронул, а как Белова армия ушла по лесу... ...... |
Капризенкова Валентина Ефремовна | 32425-1302 |
| 2005 | Миронихина Любовь Фёдоровна |
Карпузенкова Валентина Ефремовна, родилась в 1930 году в дер. Суборово, окончила 7 классов. ( Вал. Ефр. называла датой своего рождения то 1932, то 33 год). Воспоминания о прошлом, о военных годах. Я ходила во второй класс. У нас была семья: три сестры было замужем, два брата, один брат с 25-го года, другой брат с 36-го года, я с 32-го года. Вот. И мы значит все жили уместе - и бабушка с нами, и мама с нами. В Суборове, да. У нас большой дом был - горница, и кухня, посреди сенцы были. Очень большой, красивой дом, крыльцо богатое было. Не сказать, что мы богаты были, но... отец наш был непьюшший, некуряшший тоже, зажиточный был. В колхоз он рано уступил. Конечно, переживали, переживали... Када я родИлася, у 33-ем году, пришел мамин брат и сказал ( со слезами в голосе)... это я не могу говорить... - Люба, мне нечего табе на подарок принёсть. И принес кахвельную чашечку. И всё. А мама ему нарвала охапку большую луку и дала горлачь меду, раньше не было банок. Горлачь меду дала и сказала: "Вот поедитя и ешшо приходи, а то ты позабудешь мене". На брата. Ну вот, и мать значит с нами жила... Потом у нас у хате, вот у горнице, именно у горнице был русский штаб, русский штаб. - Это в 41-ом году? - В 41-ом, да в 41 ом году. -Вы помните, как началась война? - Хорошо помню. Я вот иду по дистанциям: значит в 41-ом году у нас стоял русский штаб, это как запасной, запасной... хто он - батальон или хто там? -Ну, да, часть... - Часть, да. Там и коровы у них были... Они били коров, забивали... Куда-то то ли на фронт отправляли, то ли еще..., я этого не знаю. Вот знаю, помню хорошо: отец сказал - Раевский, а Раевский был начальник всего этого.. всех русских частей, вот начальник был, вот именно в Суброви: "Поеду, посмотрю фронт." Поехал и уже у 12 часов ночи, это уже мама рассказывала, что он приехал вапше в одном нательном белье и сказал: "Сяння к утру приедуть... прИдуть немцы." Все... А за время сказали, что ройте блиндажи. Это было, было... Кто говорил - не знаю, но знаю, что у нас окопа была в три наката. Вот в три наката. И на нашим окопе стояла немецкая танка, а кода нас выгнали, у нас 60 человек у водном окопе было. Оне (немцы) сказали: " Как же мы их не подавили?" - вот какая прочная землянка бЫла. И нас вывели... я пошла с однЕй соседкой. Мама, мама сказала, значит: "Бабушка пойдеть с вами". Я, Маняша- племянница, и брат- Иван. Это были мы в окопе, а Маруся, мама, Сергей-брат, и отец остАлися дома. Они сказали, что если... Что за война - мы и не представляли. Тода хоть вытащим какие-то вещи, а тода ни шифонеров не было, не было... Плохо. Сундуки. Я помню вот два сундука больших и все... Вон у Наташи щас сундук етот стоить... Да, у Варьки. Ну вот.. Ну, мол, выташшим. Мы с соседкой пошли... вот у нашей хате, штыки тей-та граненные были, песня у нас есть "штыки граненные"... Штыки граненные вот такие вот и крёст на крест и с винтовками. Это у нашей хате торчало. Эта была осень... не помню, не помню, какой месяц был... - Сентябрь... Но было очень тёпло и лист уже кажется вот желтоватый был, падал... Немцы пришли... А у нас напротив, вот именно напротив Наташиной хате был русский склад. Это был наш сарай собственный, моего отца сарай. У етом у русском сарае столько там рыбы, столько там продуктов... И грабили кому надо: и немцы грабили, и русские грабили, и ташшили кому, что надо... Потом, значить, отца сразу забрали. Мы не видели, когда отца забрали... - Немцы? - Немцы забрали, брат схоронился. Все... Маме нету, потом маму мы уже нашли у картОхах, ветки картОшные. Еще картохи не кОпаны были. Маму нашла я, мама говорить:" Отца забрали при мне, -говорить - чтой-то они хулдыкали, но забрали не йдного, 24 человека забрали." - Почему не в армию забрали? - Отец- белобилетник. У него не было пальца, не было, поэтому он был белобилетник, да, а этот брат, старший брат, вот этот мой брат с 25-ого года, он еще в 10-ый класс ходил и 10-ый класс кончил... Еще и не кончил он 10-ый класс, ну вот... Етот брат ранёмши (раненый?) был... Потом стали... ну немцы прошли... никакого боя у нас не былО, а вот бой был вечером, вечером. У нас етот же русский штаб стоял, вот русские были. На том стороне там риги, сараи, риги были гумны. Знаешь что такое? - Конечно! - Ага. Это было предательство... Подпалили все гумны, подпалили все сараи. Кто подпалил? Не известно... И русские, все как на ладоне, все как на ладоне... Вот тут- то лежали един на дном. Все поле! - Это где было? В какой деревне? - Это в Суброве, за речкой, вот за етыми, за домами было поле, большое поле... Вот надо, видишь, было сходить бы и поглядеть даже это поле... Все поле было устлАнно русскими солдатами. Мы с однЕй.. тоже вот с етой соседкой, вот Милюкового бабка, жена. Она такая бедовЕнная: "Валя пойдем мы с тобою, чтоб меня никто не тронул, что у меня маленькая." А я тоже вот как-то бедоватая была, я помню, как сейчас помню, у одно кишки прямо... И он - "Пить, пить, хочу пить" А бабка, мы ее звали Свистуниха, бабка Алёна принесла ему водички, а немец ее как кузовнУл! Я думала... но не убил. Вот. А вот куда етых, то ли оны живые отсталися? Я не знаю, которые живые, то ли угнали их, я ничего не помню... - Пленные, да? - Пленные, да. А вот которые мертвые, тут такая вонь была... А потом закапывали, перво ямки рыли, а потом штабелями, штабелями клали... и присыпали. - Вы их хоронили? Да? - Немцы сгоняли всех.. жителей и мы их прикапывали. Мама прикапывала, вот сестры прикапывали... - Документы забрали? Или немцы забрали? - Не знаю, ничего не былО. И вот знаешь, стали разыскивать, и в нас... не в етой стороне, в другей стороне, к лесу самолет спустился.. мой мужик как-то коров пас и вытащил у водного летчика этот самый...жетончик. Самолет упал, разбился, один летчик убег, а другой раненый вот у можжевельнику схоронился. И мой мужик переправлял его к русским. Вот Киров не далёко...Там русские были, там немцев не было, вот и он лесом переправлял вот этих раненных, и партизан переправлял- много, много переправлял он. Ну а, после, вроде жили ничёго... Как приедуть еты фронтовики, фронтовики как приедуть, конечно они похабные были, они... - Немцы? Да? - Немцы конечно, а вот которые уже тут долго жили, ну вроде нормально было... А вот которые фронтовики, да, да, хранилися все, хранилися и как тебе сказать, и женщины помоложе какие, ходили только старый да малый, вот. Но голодновато было, плоховато было. Ходили мы с котелками, не с котелками, а с чашечками: "Дай нам что-нибудь." И некоторый пойметь, а некоторые под жопу сунуть... - Немцы, да? - Да, немцы, немцы. И так-то вот долго мы, долго жили. - Два года? - Да, два года, два года. При немцах. А потом... А потом... Ну в Калуге 3 месяца, да, да. В Кирове не был (немец) ни грамма... там линия фронта проходила. Нас только выгнали.. вот как едешь на Суборов, дорога... На бугре в нас стояла школа. В нас школа в деревне бЫла, две школы, и школа на бугре была, это уже к Паршовке. Только за речкой теперь сюда, как едишь по дороге. И нас погнали и погнали, в чем стоим - кто на лошадях, а кто просто так, кто как. Погнали и гнали нас до Десны, бес передыху. Это вся дорога была застелена где-то километра на полтора на два. Всех сгоняли - паршовцы, суборовцы, семерёвцы, бохотовцы... - Вы на лошади ехали? - У нас на лошади никакого... Мы позакопали все, считай, все позакопали... Вот только тряпки кое-какие, кое-какие и бабку посадили. Бабушка у нас уже старая была. Мама наша-сердечница бЫла, тоже не очень добрая (здоровая). К Десне подъехали ночевать, ночевать. Конечно, если б кто-то у нас был вот из мушшин, конечно мы б могли хоть бы куда-то вот по рву, ров был. Помню хорошо, что ров был. По рву б мы б могли куда-то вот скрыться. Вот у нас некоторые поскрылися... они рано приехали и по(о)ткопали все наши ямки и свои по(о)ткопали и нажили... А мы приехали и все уже... Вот раньше кто-то приехал, подкопали наши ямки и свои подкопали, и наши. - И украли все ваше? - Ну конечно. - Они сбежали и вернулись домой... - Это уже русские их застали, и йны вернулись домой, а мы в етом вот у концлагере пробылИ, три месяца мы былИ. Да, да, в Рослове (в Рославле). Вот рословский лагерь, я вот как-то дуже уже не помню, но знаю, что там бараки были, туда нас не пускали. А мы были под открытым небом... - В бараках наверно были военнопленные? - Да и там земля была, вот ток гладкая земля, утоптанная. И вот помню, что нам по ведру давали баланды... етых шахвин...и мама... - Шахвин? Это от гречки,вы говорили? - От гречки, от гречки, это шелуха. - Шелуха... - Да, да. -Ими еще кур кормили... - А нам варили баланду ету. И помню мама бывало говорила: "Девки, даже ни граму не хлябнитя!". А они вот стояли перед душой- "Ешьтя, ешьтя". И вот даже помню: поумирало много, нас много поумирало. Помню мама садилась и у подолу... и давала нам то ли кружечки, то ли чашечки, не помню, и нам давала этой баланды. Ну плохо, было плохо. А потом нас у баню, и нас вот на две стОроны - кого у Германию отправляли, а кого оставляли - и снова на дорогу, на шоссейную и погнали. Вот мы за Шумечи заехали, вот помню, ботиночки у меня были и тыя потеряла... Мне рубаху какую-то надели мужскую. Ну, не в чем: все у нас потобрали и мы ехали, кто на чем. А потом вот, я ж вчера говорила, что мы свернули у лес, и потом у поселку у етом осталися. У Белоруссии. Мы уже зажили, нас сначала не принимали: у вас мужика нету, и вы не будитя косить. И косили мы и гребли, и пахали, мы все делали. Да, да все мы делали. - Говорят, белоруссы хорошо принимали этих угнанных... - Хорошо. Белоруссов больше людей погибло, чем русских. - Ну, они же на пути были у немцев. - И потом мы приехали, приехали в ету деревню. Сперва не примали, а потом приняли, а мы тут стали работать. У нас и хлеб был, у нас усе на свете было. Вот как приехали, мама и говорить: "Девка, идитя с Лёлей побираться". Я сроду не побиралась. Леля с Пашей пошли побираться в одну сторону, а я пошла в другую. Помню, мама сварила мне яичко и надела этот коротуш. Коротенький. "Иди, дочь, можа ш чтой-то тебе дадуть". Я и пошла, за этот поселок зашла, в кювет легла, коротушем накрылась - и все. Все это сожрала и легла. Идеть вот точно такая-то женшшина как вы: "Что-то валяется? Какая-то девочка валяется?" Подошла и говорить: "Что ты лежишь?" Я говорю: "Я тут-то умру". - Не хотели побираться? - Я говорю: "Не пойду! Мама послала побираться. А у нас усе, говорю, было, у нас и мед был, и хлеб был, картошка у нас бЫла, у нас усе было и мы сытые были. У нас отец не пьяница был. А я говорю: "А я теперь не пойду побираться, лучше умру". Она говорить: "Пойдем со мной, со мной. Вон деревня другая". Я говорю: "Никуда я не пойду, я тута умру". А йна: "Пойдем!" Ну и повела меня. Она... большие корвиги хлеба. Она отрезала напополам корвигу и говорить: "Хто там у вас из малышей?". Я говорю: "У нас племянница, говорю, с 39 года, с 37-го племянник и с и 40-ого". А йна говорить: "Приводи! Вы будитя у меня просо полоть". Но она, наверное, была... конечно, она - учительница, она была замешана с партизанами. А вот там был лес, Муховщина - это был большой непроходимый лес. Там еты партизаны жили. Она: "Приходите, приходите". И мы каждый божий день как подымалися, так: "Мы пойдем на работу!" Мы ходили на работу. Да, какие с нас пололщики? Даже из мене какой пололщик, ну полола, полола! - Вам уже было 13 лет. - Тринадцать, а Маняша была, она как-то плохо разговаривала, Маняше где-то 4 годика. - Она тоже полола? - Ну, полола... - Ну, она вас и кормила эта женщина? - Она накормить, да еще нам и с собой дадить. А потом уже мама стала ей хлеб давать, хлеб печь. И мама стала давать, вот понимаете уже. Мы стали богаче как-то, и мама познакомилась с ей, и мама город ей успахала. И так хорошо, очень хорошо... А потом немцев у нас не было: они боялися, как-то в лесочку ето. И потом - вот они партизаны. Партизаны эти были русские и говорить на матерю: "Ваш крайний дом, покормитя, пожалуйста, нас, - говорить, а мы вам укажем парашюты, мы с парашютов спустились". А мама: "Нет, нам не нада никакие парашюты!" - Девки шили из этого шелка кофты? - Юбки шили, кофты. Он говорить: "Я специально закопала под осинку, осинка эта выпуклая, чтобы вы видели". Ну. Мама: "Нет, мы никуда, мы уже натерпелись страха... Мы никуда не пойдем, что есть, то и пусть". Говорить: "Через два дня прИдуть красные". И через два дня вот оны, тут как тут, человек семь... Они говорять: "Мы..., - показали красный билетик свой...и говорить: "С етого места, щас его заминирывають... немцы, немцы - всех на выход и в лес, в совсем противоположную сторону, в лес, у лес, у лес... Они отвели нам участок такой. Ну нас можа и было народу много, можа двести жителей так - жители, беженцы. Отвели и говорить: "Ну, для подстраховки чуть укопайтесь, но знайте, что будуть снаряды лететь через вас, с оттей, с русской стороны и с немецкой стороны. На поселок ни шагу, он заминирован. Все!" Кода уже русские прийшли. Русские прийшли и говорить: "Туда нельзя. Там заминировано весь поселок, это продлится где-то недели две, пока минеры.. минеры мол должны придить. А вас - дальше туда, это уже километров двадцать, дальше от нашего поселка. Вот там я видела "Катюшу". Вот там бЫла какая-то большушшая машина, и вот с большими етыми дулами. Я хорошо помню - и пошел сильный-сильный дошш. И русских было много. А потом один и говорить: "Вот садитесь ближе!" И вот под "Катюшей" мы сидели, под "Катюшей". "Ну, - говорить, - дошш можа перестанеть, мы вам скажем, кода вам можно вылезть". Но вот я помню хорошо, значить, не помню, как мы вылазили, это не помню, а помню, как пошли "Катюши" и пошли - и такой огонь, - тока в одном месте, в другом зарево, в третьем и пошли сводки - враг отсюда отогнан. Это было што-то! Потом значить пехота ийшла, шла пехота. "Откуда вы, откуда?" "Беженцы", - мы говорим. Мы были раньше Смоленской области. "Мы Смоленской области, вот слыхали - Закрутое, Мокрое, это большие..." С. - Вы видели, как она стреляет, "Катюша"? В.Е. - А как же! Вот понимаетя: они пошли-пошли-пошли и потом стрельбище такое. Это такой вой, это невыносимай вой! Это грохот, это вой! И пошли-пошли, и мы больше не видели. И тут пехота. Танки, пехота. И вот одни на привал остановилися. "Откуда вы?" "О, я знаю. Суборово. В Суборове школа, коло школы четыре дома". Мама: "Это наши дома!" ПокИдали все и засвистали по етой.. Вот никуда, с дороги никуда не сворачивая, иначе мины, мины. Вот у нас Райков мальчик подорвался на мине, вот свернул буквально с дороге можа шага три-четыре и подорвался на мине. И мы бросились домой. Это был уже ноябрь месяц. Вот. И приехали. Мы уже поймали коняшку сабе. Это русские бросили, у ей ссадино былО плечо. Они бросили - мы подобрали. Я не помню, в какей деревне нашли телегу. Мы запрягли ету лошадку, хомут нашли, запрягли ету лошадку, бабку посадили, етых детей усадили и поехали. До Рослава мы доехали. А Наташа говорить: "Варь, поехали через Десну, ближе" А йны поехали на Кузьминичи, в обход, через речку нельзя было проехать. А мы... я не знаю, как мы переходили, я не помню. Идем-идем. Подошли уже к Ямному, там одни трубы. Там некоторые уже были. Мы говорим: "Ну как там Суброво?" Говорят: "Шаром покати, нет ничЁва, трубы стоять". Мы подошли к Суброву, Паршевку прошли - одни трубы. В Суборово пришли - никакЭй хаты нету. Две бани только, одней... мы ее звали дядинка, это дядина жена. Мы так-то и звали, да. А в дядинки етой было семь семей. Она говорит: "Люба, один на дном, я не знаю, что делать". А в нас на горке, вот иде Наташин домик, там же горка, там вырыта бЫла чья траншея, даже не скажу вам. Вот так траншея была... Вот примерно такая широкая, как до печки. И высокая, вровень с человеком. Она была пустая незагороженная. Мы начАли таскать кто што - хто горелую солому, кто што. НачАли загораживать. И в етой траншее мы зимовали зиму. Зиму зимовали, а на весну начАли землянку строить. А которые еты... приехали раньше, они уже стали строить домики. А отца как забрали - так и с концами. И куда его дели, то ли в колодец укинули. Их двадцать четыре человека... Никого! Один с Десны вернулся. А их погнали дальше, всех их двадцать четыре человека. Там их не 24, там и с других деревень. И всех... куда их дели, не знаю. Построили землянку. О-о-ой, землянку! Мы нашли у лесу точно такую же землянку, обложена бЫла бревнами. Мы еты бревна перетаскали, бревнами заложили землянку. Верх немножко сделали, но... дошш иногда шел. Хоронились под печку. Печку сложили. Печка высокая была, стояла на столбах. Нам дед один... А под столбами мы хоронилися, чтоба дошш... С.- А коровы у вас не было. В.Е - Какая корова! Это мы уже после... С. - А когда вы построили дом? В.Е. - Ой, мы поздно.. А мама сказала: "Мы наверно, так-то и будем, наша землянка дуже хороша, только вокна в небо смотрели... С. - И сколько вас там было? В.Е. - Много. Наташа, Маруся, я, Лёля потом ушла на свою усадьбу, бабушка, мама. Брата сразу забрали в армию, двадцать шастого года. И брат вернулся, его под Кенигсбергом ранило. Ранило в глаз и вот етот палец оторвало. А потом вернулся он и недолго, можа месяц, можа два... Мамин брат уехал в Москву по вербовке и забрал его с собой. И он там-то и прижился. Умер уже лет пять. С. - Как вы жили, что ели? В.Е. - Ой, ой нельзя сказать! Вот когда мы приехали, вот тут-то мы голоднУли, хуже чем при немцах, хуже чем в отступлении в сто раз. На поле стояла гречиха. От чего уехали - от шахвин - к тому и приехали! Вот мама нашла ступу... Бывало, пойдем, снопиков етых надергаем. Зима, холодно. Надергаем снопиков. Не на чем... На костре. Мама с горем пополам обтолкеть ету гречиху, етой баланды опять сварить. Вот. Бабка вдарилась по знакомым по своим. И вот помню, до сих пор помню. БЫла у бабки вот такая-вот баночка. И говОрить: "Дети, сядне мы заварим... мы еще едим, а завтра у нас уже нечего есть". А чугуняга вот такой-вот! Одней жижки. Ну что с етой кружки такой-то чугун! Потом Марусю забрали...как же? Я не знаю... бЫла госпошлина, в Москву брали. Она в обед нам сказала, вечером прислала письмо. Пишет, что: "Мам, приезжай, я кой что приготовила!" Мама поехала, через два дня... у нас уже корова бЫла. Через два дня мама приехала, привезла отрубей, которые щас свиньи не едять, и маленько пшенной крупы. Это она приготовила специально для нас. И помню, мы печку стопили, а мама приехала уже часов у десять и сразу затопили снова печку. Мама: "Я щас вас накормю!" Мама лепешек с етых отрубей напекла, каши... И мы как наелись! И мы катались как кони, и мы думали что - все! Мама - ну все! С голоду не помёрли... А вот не подумали. Наша мама очень была рассудительная и очень... Но она как глянула на нас, что мы очень дохлые. И говорить: "Я вас накормю". Мы катались, как кони, мы думали, что всё, пропали мы. И мама по деревне бегала. Искала молока, разводила молоко это с водою и говорила: "Пейтя-пейтя, иначе вы помрете!" Накормила нас до отвалу, а потом начаА поить ведрами нас. Ну мы как-то выжили, вот как-то выжили. С. - А вы собирали мерзлую картошку? В.Е. - Ой-ё, это ж была первая, это ж первая еда. Нет, у нас лындиками мы не звали, не называли. У нас мама очень вкусные пироги пекла, вот с етых вот гнилых картох. Ну, мама перебирала, а мы ходили босяком. А то лапти подбують, оборки эты оторвуться... Ходили, собирали ету картошку. Но мама не ходила. Мама только от перешшупывала эту всю картошку. Обязательно, обязательно: там уже зеленые, там уже мошки. Это очень страшно. Но я опять... Федоровна, миленькая, я опять говорю, что ко всему организьм привыкаить. Потом вот казинух этот вот... щавель, бут такой, бутовник. Вот мы ходили... Липник мы не собирали. Крапиву, клевер - это все мы ели. Самой страшное - это клевер тоже. Не то что он дуже полезен как клевер. Да, полезен. Но кода его переедишь, то не лучше отрубей. Коровы подыхають от клевера. Желудок сразу... Потом она ее промывала, промывала хорошенечко, процаживала, то ли казинуха этого добавляла, то ли крапивы добавляла. Месила и пекла лепешки. Высушивали. Это и мама сушила. Это которая картошка вот не очень она подогнивала. Не очень. Она вот твердая, мягкая, белая. И мама ее на терку. Терку... пробивали дырочки у жалезки. И мама на терку протирала. Вот ето сушила, потом толкла. И получался то ли крахмал, то ли ешшо и мука, картофельная мука. Тертые пироги. И вот уже после, у нас картох было много, мама терла картохи еты. У нас же во хата коло дороги. Бывало, мама скажеть: "Девки, зайдите-ка, я вас угощу пирогами". Угощала пирогами. Драники -это из картошки. Мы еты драники не делали дуже. Мама варила картошку, картошку ету толкла, сильно толкла йна, чтоба толкач отлипал даже без муки. И вот мама раскатывала, чуть муки посыпет - это к празднику такие-то блины мы делали. Талалуй. Сады повырубили. Это уже год был 48-ой. Налоги брали за яблонку. Налоги - не то сказать! Молоко - триста литров и яиц триста. И поросенка напополам. А поросенка облупи, сдери кожу. 800 рублей за яблонку было. К нам пришли.. и береть топор и порубил. "А иде я возьму 800 рублей?". Это было что-то страшное. ...... |
Капризенкова Валентина Ефремовна | 32428-1303 |
| 2005 | Миронихина Любовь Фёдоровна |
Тимохина Лидия Ивановна, родилась в 1928 г. в дер. Сухининки, в 10 км. от Калуги. Смирнова Нина Ильинична, родилась в 1918 г. в Мокром. Воспоминания о военных годах, о жизни в оккупации. Я расскажу так... Кода немцы наступали, их у нас в деревне не было, они из Калуги наезжали к нам, вот за мясом. Скот колхозный вакуировали, не было ж колхозного - и они по дворам... Вот у нас корову застрелили, вывели со двора, застрелили, увезли, там у кого овечек, у кого что. А потом, когда они отступать стали, наверное, так через неделю или через две, как понаехали в нашу деревню, а наша деревня от большака... - Калужский, что идеть на Калугу - Москва, ну, с километр, наверное, близко... Там столько их набилося, и орудия, и лошади с орудиями, там негде было пройти по деревне. А у нас был вот мой брат, еще ему два годика не было, заболел корью. А мы все-все на печке помещались, а немцы заняли всю хату. А мы на печке. Даже у нас вот так вот переборка большая, как пятистенка. На кухне там капуста, две бочки стояло, выкинули вон и поставили собак этих, овчарки две. Как только малый этот запищить, ну ребенок плачеть - как зарычать (собакт), как заоруть (немцы). Вот так два дня мы прожили, потом немец этот один и говорить: "Матка, мол, уходи с ребёнком, офицеру мешаешь, мол, отдыхать, тут офицер какой-то". "Ну, говорит, куда мне уходить одной". Отец, ещё на войну не взяли его. Говорить: "Если уходить, то будем все вместе, говорит". Ну, вот немец опять: "Уходите немедленно, уходите, мол". Ну и куда? Пошли, вот подвал этот колхозный был раньше, картошку это убирали. Пошли мы в этот подвал. Ну, там, а что с собой взяли - ничего. Мать этого малого завернула, потом у нас тулуп такой овчинный был, отец накинул на себя, хоть иде подстелить. Ну, у брата... старший был, 26-го года, этот, мукИ было сколько-то там, ну что унесёшь на себе. И ушли. Ну, и вот мы потом смотрим: и другая семья и третья, и вся почти деревня в этот подвал пришла. И вот пришли, как утром мы подымаемся, тут два немца стояли: тут немец стоить и там - караулили. Ну, а малый этот пить хочеть, больной. Мать вот выползеть, снежку потаить во рту и ему даёть, потаить снегу - ему даёть, а мы уже сами как-то, у какие-то котелки носили, этот снег таили. Ну, а питалися кто чем, кто вот из деревни принёс, делились. И вот так вот мы две недели просидели там, в етом подвале, потом вечером выползли мы, мы дети это выползали то-то ж на улицу чуть подышать, а зима была, и смотрим наши три истребителя, с красными звёздочками низко над деревней пролетели. Ну, пролетели, на утро немцы зашевелилися, ну смотрим - загремели оружием и... куда-то уезжать. Мы побЫли, потом это ну... как ушли из этого подвала, немцы поехали - мы в подвале еще сидели, потом из подвала вышли, там дом один не горелый против нас был. Пришли туда, а там вся деревня, там- народу! Ну, и куда деваться? Иде- то ж ночевать надо. Пошли в окопу. У нас окопы рыли до войны, заставляли рыть окопы, вот там у горки, коло речки. Вот мы тремя семьями рыли, не мы, а отец там, брат копали. Пошли в эту окопу ночевать. Там ночевали: холодно, ветер. Ещё ж брату одному было годов семь, а этот маленький один, ну мне был уже 12-тый год, а сестра была с 30 года, чуть помоложе, а старшая сестра была с 25 и брат с 26 - шесть детей было. Ну и там ещё две семьи. Как раз нас три семьи в этом окопе. Вот так сжались и сидели, думали, что чем-то, мол, подогреть. Где-то принесли отец и ещё там мужчина принесли солому, сена охапку, зажгли. Как надымили в этом окопе! Мы еле-еле переночевали. Потом отец утром рано пошёл по речке так-то: "Я, говорит, пойду, что ж семья сидить в окопе, надо ж есть и надо что-то". Пошёл. У нас по речке так идёшь, а там мостик, - к мостику. "Пойду, говорит, узнать, что там на деревне, где там, куда надо ж нам". Только подошёл к этому мостику, два етих, ну красноармейца на лошадях в мосхалатах его остановили: - Стой, хозяин, куда идёшь? - А иду узнать, говорит, мол... - Как ты узнать? - А у меня, говорит, семья у окопе сидить. Они говорять: "Ну, веди семью свою сюда: детей веди, вот в этот дом". Кирпичный, у нас как раз напротив нашей хаты был. А наша хата, мы вечером пришли, горит, только эти вот притолоки остались. Ну, вся деревня сгорела. С. - Всю деревню сожгли? Л.И.- Да, всю деревню сожгли. Ну и вот мы пришли в этот дом, утром, там уже военные около этого дома, играет гармонья, танцують, пляшуть эти солдаты. Мы зашли, там целый дом полный этот. Ну, переночевали две ночи, этот малый былО умер. Мать говорит: "Хоть бы Бог дал, хоть бы и умер, уже мучится, ну что ему". Ну, потом и есть нечего, надо ж что-то получше. Переночевали мы две ночи, отец говорит: "Пойду к брату двоюродному". От нашей деревни туды дальше килОметра три жил его брат двоюродный, где мой отец родиной. "Пойду к Ваське!" Ну он пошёл, узнаю, мол, хоть, мол, у него можеть... Пошёл, и он приходит и говорит, что сказал: приходите, живите. И вот мы туда потащились. Пришли туда, прожили зиму, я умирала там. Пришли вальщики к ним валять валенки, а я лежала, или у печки где-то кровать, мне плохо было, я вышла на улицу. Я не помню, как я очнулася, уже очнулась... Там женщина какая-то шла, говорит, на снегу валяется... Ну а плохо мне сделалось: они надымили, эти, как валенки валяли. Так мы зиму прожили у этого дяди Васи, потом мы пошли, там у нас с килОметр была помещичья усадьба, дом был помещичий, мальцевский, там три семьи мы поместились. Там пожилИ, а потом пошли на свою усадьбу, туда, иде сгорел дом. Там отец с братом сделали шалаш, стали там сажать. А потом у нас свинарник не сгорел, только недостроенный был, и от разделили на четыре, поделали полы, потолки, и печки брат тоже сложили, лежанки. Ну и от так жили, пока - отца взяли в 43 году на войну и сразу как взяли, в госпиталь он что-то у него внутри болело, не знаю - и больше всё, написал последнее письмо, что мол это попрощался со всеми, больше не увидимся, это иде-то под Сталинградом. Написал: "Немец прёть, страшно, а мы, говорить, с ружьями, вот". И всё и больше ничего от отца не было, а мать была, на почте работала. Почтовое отделение было в совхозе Алчурино, там совхоз, от нас килОметра три. Она там работала, купила там домик, там какие-то уехали, плохинький, и от мы переехали в Алчурино. Недалеко от Калуги. Мы 8 километров от Калуги жили. С. - Вы рассказывали, как мёрзлую картошку собирали, после войны. Л.И. - А это уже после, когда немца отогнали. С - А, немцев отогнали от Калуги рано, это что-то зимой 42. Л.И - Это мы уже перезимовали тут, на весну, когда весной мы пришли, вот уже в свою деревню, в шалаше там... С. -Это здесь они были 2 года, а у вас мало - 3 месяца. Л.И. - У нас мало, да-да. Когда сделали лежаночку, тут мы разделили свинарник на 4 семьи, ну, что готовить-то? На огороде свой огород посадили. Свёклу, свекольник этот рубили, щи варили, а мы - мать и мы, кто старшие дети, брат, сестра старшая и я, - и пойдём в деревнЯ искать: где не вырыты были картошки колхозные и вот роем. Голодные тоже, вот подвяжем себе ноги, где-то найдём, можеть, даже 10-15 килОметров ходили, искали эти поля, где не выкопана была, на зиму оставалась. Принесём этих картошек, промоем их, вымоет их бабушка, бабушка ещё с нами жила, материна мать, вымоет. Да, корова у нас, а корову у нас застрелили корову, а когда немцы ушли, там под речкой сарай был и сено, а сена там мало было, и от пошли мы, там колодец был, по воду и отец или кто-то глядь - корова стоит там чья-то, немцы откуда-то привели эту корову. Ну, тут в деревне собралися все и это..., ещё который старостой был, председатель был колхоза, старостой его выбрали, когда немец был. С. -Председателя колхоза старостой выбрали? Л.И. -Ну и что, раз ты руководил, и руководи опять, какая разница? С. - А немцы расстреливали председателей колхоза. Л.И. -Ну у нас не расстреляли. Приехали, собрали собрание в клубе и у народа стали, мол голосовать, кого будем избирать? Галкина Пётр Фёдоровича. С.- И немцы согласились? Л.И. - Ну а немец был какой-то там, ну как он назывался по округу этому, ну комендант, а как он не согласится, народ же выбрал. С. - Он же коммунист. Л.И. - Он не коммунист тогда ещё был, просто председатель колхоза, беспартийный он, ничего плохого народу не делал, пускай остаётся опять руководит. И корову нам отдали. Собрались народ и говорит: раз у них застрелили корову немцы, отдадим мы им корову, и отдали нам. А потом нашлась хозяйка через 2 года этой коровы. Иде-то за рекой за Окой, там оттуда деревня и в подтверждение: свидетелей привела, и отобрали, а у нас отсталась тёлочка от ней, нам отдали эту тёлочку. С. -Ну вот вы говорили, промывали эту картошку холодной водой, а дальше? Л.И. - А потом ее процеживали в чем-то, или тряпках или в чем-то и делали эти... Немножко молочком.. С. - А как вы их называли? Л.И. - И тёртики называли, и шандушки, и как-то... кто как. Ну вот и пекли, делали как лепёшечки и пекли, на сковроду, спекём. Да ещё и не вволю было есть их. Нас шесть было, мать, отец и бабушка - 9 человек семья. Отца уже в 43 году в осень взяли на войну. Уже пойдём мы собирать щавель, уже нигде не было, уже весь повыбран был. Вот свекольник и щавель потолкём вместе, побелим молоком. Ещё корова была. А коровы были во всех. Только нашу застрелили. Но это у нас был такой - помещичья усадьба была, кирпичный завод держал старик напротив жил, у него и дом с балконом был, кирпичная хата. Он ещё, я-то не помню, мать рассказывала, вышел на крыльцо, а мы напротив через дорогу наши дома жили, когда немцы уже шли, наступали: "Во ..., отошла ваша власть, теперь во наша власть пришла". Да, помещик был. Ну, вот так отец и подозревал, что он указал немцам корову нашу. Что, мол корова молодая, хорошая, сытая корова, мол вам мясо будет... ...... |
Тимохина Лидия Ивановна | 32426-1302 |
| 2005 | Миронихина Любовь Фёдоровна |
Рассказы о войне. Любовный роман на войне С. - Вы правду рассказали об этом романе. В.Ф. -Да, да... -А почему? Что вас заставило? -Да, да, да. Вот это да, дочке или внучке, а что там? -Это было, значит, при бое за Козловку, при гранатном бое. Мы вели гранатный бой, а штаб полка был подальше туда, километра три был. Располагался, значит, начальник этот, командир полка гвардии подполковник Салов, он сам с Новосибирска. Причём, говорят он, что женился второй раз на этой, жене брата, это там, в Новосибирске. Вот в этот момент был расформирован... потери из-за Козловки... наш третий батальон, и нам отдали - мне часть, часть второму, первому, наш второй был. Остался не у дел, то есть, ну вне командования, как в запасе или в резерве капитан Картоненков, он родом из из Ельни Смоленской области, но жил-был почему-то где-то в Средней Азии, там у него жена оставалась и ... Слышал я это, ну не важно... Он был молодой, красивый, чернявый, такой... Коля, вот Картоненков. И вдруг встретились они в штабе с одной медичкой или не медичка она была. Щас не скажу, но што она ухаживала за этим, приглядывала, приглаживала этого Салова - то ясно. И вот они влюбилися это - Коля и эта девушка. Вот. Ну, а гуляла она-то с этим с Саловым. Но этот моложе был, Картоненков Коля, а тот был старше, на несколько лет, не знаю насколько, но старше. Но дело в том, что когда пришлось брать штурмом эту Козловку и повёл группу штурмовиков, первый вырвался этот Картоненков, верней для подготовки к этой штурмовки он подвёл против моего штаба... Построили вдоль реки Снопать, которую переходить, а позади Снопати этой был обрывистый берег, где немцы окопались с пулемётами. Ему предстояло перейти Снопать с этой группой и туда уж ползти и как говориться уползти дать сигнал. Это была задача такая. И когда выступал замполит, потом я выступал после, он как-то сник, а мне шепотом сказал: "Василий Фёдорович, меня посылает Салов на убой". Понятно? Это уже ревность по-моему. Это так я предполагал. А я его стал утешать. "Знаешь, - говорю, - Коля, что на войне не может быть етого, кроме большой, говорю, ну своей задачи вот". Ну, выступил замполит, что вы все будете награждены орденом первой степени, орденом Отечественной войны первой степени, как только возьмёте эту траншею, или как его. Ну, так и получилося: он ночью переправил всех туда под обрыв, через Снопать, все они подползли туда вверх к пулемётам, ну к траншее первой. Стоит только сигнал и бросок гранат - и они там. Так и получилось. Они первые ворвалися, первые. Повыскочили немцы, когда они ворвались и бежали к Троицкому. Когда они побежали, он выскочил и за ними гнаться вот, за этими, за убегающими немцами, которые оставили пулемёты. Когда он подбегал уже мимо, пробегал по-моему мимо первого дома Козловки или подальше немного, ну в общем с етого дома, с чердака выстрелил снайпер, когда он бежал позади этих убегающих немцев. Он сбил ему лётчискую фуражку, лётчискую фуражку сбил, а он сразу сказал, это мне уже сказали солдаты, которые возвратились и его несли там уже сюда к реке. Он сразу сказал: "Зря не в голову!" Вторая пуля угодила точно туда, куда он сказал. И вот его принесли и положили на носилки возле реки. Штаб там был и телефон. и рация была. Я ж уже перешёл с того берега Снопати значит сюда, когда выносил пулемёты на их берег и непосредственно с солдатами вышел. Прибегает эта девушка. Прибегает и обнимает его, обнимает, плачет. Вот поэтому я и понял, что такое роман... - А как её звали? - Не помню. А Салов потом погиб. И было предположение, что убила его эта санитарка. - Да не может быть! Это Салова-то? - Да. - Это она так отомстила? - Да. Да. - А кто это вам сказал такое? - А вот ну дошли слухи после войны от моих однополчан, которые воевали. Я ж Могилев не брал. Понятно. - Ну, это действительно роман, это такие страсти. Списали на снайпера, вы сказали? - Да, да списали на снайпера, а на кого же больше? А это уже догадки, догадки вот етой версии, когда она лежала на нём и плакала. И так далее. - Да мне что-то сомнительно тоже, это наверно слухи. - Ну, слухи, я сам не поверил. ...... |
Борисенков Василий Фёдорович | 32449-1301 |
| 2005 | Миронихина Любовь Фёдоровна |
О боях в родных местах, о ранениях Соб. - Значит мы остановились, знаете на чём: "Вот уже третье ранение..." После третьего ранения в ноги Вы попадаете на Зайцеву гору, да? В.Ф. - На Зайцеву гору, да. Соб. - После Зайцевой горы давайте дальше по порядку. В.Ф. - После Зайцевой горы мы отводимся... Нет, не на отдых. Ведём бой за Большую Каменку, верней преследуем противника от Зайцевой горы и сходу пробуем взять Большую Каменку уже эта в районе Спас-Деменска. Это восемнадцатого марта сорок третьего года. Соб. - А это же вы рассказали, это вы просто забежали вперёд. Тогда мы остановились на чём, что вы уже взяли и свою деревню, Барсуки... В.Ф. - Вот-вот-вот... Соб. - Вот когда вы в первый раз увидели "Катюши", расскажите про них. В.Ф. - Катюши? "Катюши" я увидел впервые, когда брали Большую Каменку. Мы подошли, чтобы перерезать железную дорогу, тут и пехота, и мы все остальные, другие подразделения. И они чтоб нам поддержать, ударили немножко не вперёд по железной дороги, а позади нас попали, а то б могли б и нам... Позади нас. В этот момент мы, услыша гул и шум "Катюш", сразу прятались под танки, многие прятались под танки, я спрятался под танком, многие, ну ямы там были, ну кто где. От своей же "Катюши" пряталися. И вот значит, начались разрывы, как перекати поле, а напоследок как начали - и пошло-пошло поехало. Покатилося, как поле прижималося, огненный шар такой дымящийся огненный шар, так рвались снаряды Катюшины. Вот это самое впечатляющее Ну, и потом когда подготовка артиллерийская была, много "Катюш" тогда било, сразу десятки, полсотни. Они бьют так значит, и потом уезжают с этого места, чтобы противник не засек и не разбомбил. Немцы очень охотились все за ними. Это было ещё в начале, когда Жуков брал Ельню, когда они со Сталиным тута и много поговорили. "Ну что ж, - говорил Сталин, если надо..." Он предложил наступать. "Какой! - он сказал на Жукова, - какой наступать! Кода хотя бы сдержать! Ну, раз вы на этом настаиваете - езжайте" И вот он поехал в Ельню, когда он брал "Катюшами", он применил впервые, наверно, Катюши. И первый командир "Катюши" участвовал капитан Алфёров, он погиб. Но были надёжные люди, чтоб не могли сдать, чтобы ни при каких условиях "Катюша" не попала к немцам. Но у них всё равно, они скопировали не такую Катюшу, а её называли Андрюша - это многоствольный миномёт, которым они нас тоже очень докучали, о-о! Мы без Катюши вообще б войну не выиграли, а им Андрюша многоствольный миномёт во многом помог при продвижении вперёд. Потому что они прежде чем наступать, они никогда не наступали без массированного удара. У них массированный удар, а потом уже движутся вперёд. Ну, вот начнём с того, как мы встретились с родными. Значит, командир полка...Что уже рассказывал? С. - Ну вчера рассказывали, но у меня закончилась кассета. В.Ф. - А ну я коротко. Командир полка узнал, что я встретился с родными и что родные живы, дом цел, он для дальнейшего продвижения вперёд вызвал всех командиров полка, 718-го. Это подполковник гвардии Салов Ефим Гаврилович. Значит, все командиры собрались возле моего дома, не моего, а отцова, это надо теперь поминать. Ну, так бывает вначале, что построили перед домом весь командный состав, который прибыл. Когда задачу они, мы получили, опять построение было, и перед строем стояли мать и отец, и он их благодарил за то, что воспитали такого сына, и сообщил, что я награждён вторым орденом Красной звезды за бои в районе нашем. Первый за прорыв киевской группировки, а второй в основном за гранатный бой в этом, в Жерелеве, в Козловке первой. Ну и в ночь мы начали движение к исходной позиции к реке Снопоть для дальнейшего наступления. Вот щас вспоминается: проходя мимо дома своего дяди, он впереди нашего дома был. Я ещё не знал об этом, что он умирал как раз в это время, но я чувствуя, что связи где-то нет и о нём нет ничего, и как говорится, узнал лишь от матери, что его нет. Прошли, как говорится не строем, а сочувственным, как дань уважения начальнику или бывшему командиру. Мне даже это символично запомнилося, что вместе воевали, вместе дань отдал я дому дяди. Сосредоточившись возле Снопати рано утром 12 сентября 1943 года, мы переправились, даже ночью в основном переправились на тот берег Снопати, а уже утром начали движение. Сделали небольшую артподготовку нашей дивизии, как всегда это бывает небольшая артподготовка, маленькая. Причём там была не первая линяя обороны, она находилась на высоте Безымянной, а было боевое охранение на берегу реки Снопать, именно вдоль реки. Берег мы его охраняли. Мы начали преследовать их, вот преследуя, взяли мы деревни Новая, верней не новая, Горбачёвку, Петровская и Платинку. Платинку, подходили, она вся горела, немцы поджигали факелами на палках прикреплённые, подходят и... У нас же дома в России соломенной крышой покрытые, сразу и вот тебе уже горит дом, второй третий. Подъехал командир полка, это было ещё в трёх килОметрах до высоты Безымянной. Подъехал на белой лошади: "Ну что стоите в шинелЯх? Немедленно снять все шинелЯ, противогазы, сложить здесь всё у сарае и преследовать противника!" Преследуя противника, мой батальон вышел, как говорится, флангом к высоте Безымянной, утянулся преследовать на правый фланг нашей обороны, а не отходил от этого боевого охранения. И я дал возможность этим своим заходом третьему батальону, чтобы, видя, что место свободно, немцы, как говорится, отходят. Подтянулся третий батальон, мы стали расставлять боевые точки. Он на этом месте, где мы остановились, а я. Там где начиналась деревня Новая, там такие ивы порасставлены были, миномёты мои, я подошёл к командиру роты, капитану Серебрянникову и говорю: "Ну что стоим?" - "А что стоим: стволы тут, а снаряды все за Снопатью, не смогли, говорит, подвесть". "Ну, давайте действуйте!". И в этот момент, вот так с етих многоствольных миномётов обстрел. Они чувствовали, что здесь не может быть никакой огневой точки нашей. Были ракиты две ветвистые. И в этот момент залпом этим накрыли всех нас командиров, которые там находились со мной. Я успел у окоп, вроде по инерции валиться, на меня ординарец завалился. Я был ранен в четвёртый раз. В четвертый или в третий? Не, в третий, наверно. В четвертый раз. Ранение получил вот куда, не сюда, в это вот (показывает на висок, где до сих пор глубокая вмятина. -Л.М.). Это ранение последнее было под Чаусами, под Могилевом. А вот сюда осколок сверкнул, как говорится, мои редкие волосА унёс и в ногУ второй осколок, который находится и сейчас здесь, у бедре, такой тонкий и величиной, длинной с сантИметр, наверно. Ну, и все. Меня повели или понесли в блиндаж. Вот это запомнилося. Запомнилось почему? Потому что старшина стал печенкой не конской угощать, а обыкновенной, русской, коровьей. Вот. Покушали мы немного и стали собираться в медсанбат, как всегда отправляли это санитары, или санитарный пункт, назывался у нас - батальона или батальонный санитарный пункт. Рано утром мы выехали на повозке, запрЯженной двумя лошадьми. То бывает по одной, а то вдвоем, потому что положили на повозке меня, командира взвода БТР, и ещё двух солдат. Человек пять нас, как говорится, нагрузили и мы поехали. Переехав реку Снопать вброд, проехали деревню Нижние Барсуки, подъехали... В Верхним Барсукам от нижних был как раз ближайший дом моего отца. И вот здесь я остановил повозку, остановил повозку и говорю: "Это дом... наш дом или мой, отцов". Слез с повозки, потому что мог я еще ходить, хоть и шина Крамара была забинтована, а нога тоже забинтована. Я зашёл в дом и попрощался с родными. Попрощался, и отправились мы уже за Нижние Барсуки, где был настоящий санитарный пункт наш. Туда прибыли, расположились, а днём уже прибыл отец опять туда, прибыл с целью того, потому что мы с командиром взвода БТРов оставили пистолеты у отца. С. - Забыли пистолеты?! В.Ф. - Нет, не забыли. Мы специально оставили, чтоб у нас их не отобрали в медсанбате. Большинство... как поступает раненый, оружие отбирается, какое б оно не было, иностранное или наше. Оставили, что б он назавтра нам принёс. И действительно: нас привезли туда, а он с оружием с этим, у меня был парабеллум, а у него ТТ, парабеллум - это немецкое оружие, а у него ТТ, наше. Вытаскивает и кладёт... А нам уже приготовили там по стопке выпить, закуски на плащпалатке перед этим вот санитарным пунктом. И так мы расположившись, я подумал: думаю, окажись бы отец в руках немцев, да ещё с этими пистолетами, его б конечно расстреляли... И всё равно эти пистолеты у нас же их в этом медсанбате и отобрали. Когда делали перевязки, раздевали, отобрали, так что ими мы не воспользовалися. Вот так после этой встречи с родными я направился в свой батальон, который уже заместитель мой переправили через реку Снопать, и оне двигались уже, вот когда... командир полка подъезжал на белой лошади, сказал, оставить шинеля, эты, противогазы и нАчать налегке преследовать противника. Ну, и после что? Когда мы взяли эту Новою деревню, подошли и туто ш мене и ранило поздно вечером. С. - Сколько Вы лежали на этот раз в медсанбате? Четвёртое ранение: голова и нога, сколько вы? ...... |
Борисенков Василий Фёдорович | 32450-1301 |
| 2005 | Миронихина Любовь Фёдоровна |
Как воевал после 4-го ранения, про 5-е ранение В.Ф. -Это уже в госпитале в городе Ярославле, я лежал что-то с сентября, по-моему, ноябрь. - А в ноябре куда Вас направили? - В ноябре меня направили у свой райвоенкомат. Там было написано: дать месячный отдых, отдых после ранения и направить во второй Белорусский фронт, в штаб второго Белорусского фронта, для дальнейшего прохождения службы. Вот окончив этот срок трехмесячный, который пробыл я дома встретился с Аннушкой, вот. Здесь уже пришлось ездить в штаб второго Белорусского фронта. Находился он за Смоленском, совхоз Жуково. Меня направили в облвоенкомат, Смоленский, тогда ещё Калужской области не было организовано, она после этого отошла или организовалася. Смоленский военкомат меня направлял за Смоленск, там деревня, то есть то город возле белорусской границы на букву Ш... уже забыл я... - Шумячи? - Што? - Шумячи? Нет? - Не, не Шумячи. Кажется так что-то... Н я отказался туда ехать, отказался и сожалею об этом, может и этого дома бы не было... - Что? Жена В.Ф. - В Рудню направляли. - В Рудню, Рудню. Ну, неважно, я только согласился: поеду в свой военкомат, останусь, говорю. И мне дали направление, и я принял четвёртую часть. Того, годного к строевой, отозвали белорусса, а меня поставили на четвёртую часть, я вот здесь три года проработал в своём военкомате в должности начальника... Готовил призывников и проверял школы, проверял и помогал... И так я доработал до 47-го года. - Ну, это уже после войны, Василий Фёдорович. - Да, да. - А вы расскажите, когда вы после четвёртого ранения были направлены во второй Белорусский фронт и как Вы довоевали до конца, до пятого ранения. - А-а. До пятого ранения. Вот-вот теперь я помню. - А вы перескочили на после войны. - А, ну да, так сказать. Тут меня направили... Соврал я, не направили... Когда я ехал с четвёртого ранения, в Сухиничах я встретил солдат своих. А лежали мы в госпитале в Ярославле, ехать-то надо было через Сухиничи. Смотрю, мои солдаты у теплушки и што-то там расхаживают, я узнал там старшину... И сразу кричу. Они закричали: мол наш командир батальона вернулся. Ну и заскочил туда к ним в эту теплушку, в вагон. Они рассказали мне, что где находится дивизия. Дивизия находилась, они сказали, что город Горки, Горки, перед началом Белоруссии, когда освобождали. И вот я решил, что никуда я не поеду, в это второй Белорусский фронт, надоело: как после ранения - так у другую часть, как после ранения - так у другую часть. Решил: буду довоёвывать в своей части. И побыв некоторое время дома, я не помню, как сразу я поехал туда, поехал к этой Горке. Они мне рассказали, как ехать через лес, тёмный там позади Рославля... Там дивизии не оказалося. Мне там комендант какой-то части сказал: она перебазировалася с севера на юг против города Чаусы, это река Проня, деревня Прилепы, штаб находился. Вот туда я двигался. Упервые я узнал, что такое тыл наш фронта, как можно пройти по нём. Ну. в общем, под одно останавливали, под одно документы проверяли. Ну, у меня с документами было нормально. Я туда прибыл, и мене командир полка даёт уже отпуск, который он обещал, что Василий Фёдорович, посмотрел родных, а теперь я вам даю десять дней отпуска, посмотрите братьев и сёстер. А у меня их четыре сестры и четыре брата было, вот. Я приехал опять в деревню Верхние Барсуки, отдыхал дней десять, ну был на собрании там на колхозном, на одном выступал, чтоб помогали армии, там денежными средствАми, как вон тогда было модно - на танковую оборону, на авиационную какую-то эскадрилью, и так далее. И вот там меня Аннушка уже проводила на фронт, это на пятое ранение. Это было перед концом декабря. С. - Декабрь сорок третьего, да? - Сорок третьего, да. Я прибыл туда и, продходя к полку, был обстрелен автоматчиками, и помню, спасся только - полз между могил одного кладбища, вот. Ну что, принял свой батальон. Командир полка встретил меня равнодушно: потеряли своего друга там с Нижних Барсуков, Иванова Ваню, учился вместе в Мокровской школе. Видите, как произошли: пока я, как говорится, как судьба играить человеком: стоит где-то задержаться - ты значит, выиграл или проиграл, или попал в бой или между боями. В этот момент погиб мой начальник штаба, старший лейтенант Орлов, москвич, весельчак такой. Как уехал в моей форме... как поётся с портупеей на плече... Он уже и с Москвы приехал, его убило, а я остался воевать. Принявши батальон свой, батальон располагался с востока на запад почему-то, я не знаю. Ну, видимо, там от Гомеля ожидали тоже какие-то большие сражения и немецкие наступления. Они же готовили тоже взятие этого Гомеля и не только... Проверил свои окопы, нормально, правда, местами где было сыро, там мелкие окопы были, ну по колено можно в воде пройти в сапогах и пригнувшись, где. И возвратился в блиндаж. В этот момент, приходить, после моей проверки, замполит Мишулин 718 полка. Я уже командиров своих знал по фамилиям. И говорить: "Василий Фёдорович, пошли проверим вашу оборону". Я говорю: "Слушай, вон чай, говорю, садись пей, только, говорю, я пришёл оттуда и у меня там остался мой заместитель по строевой, такой сибиряк здоровый, говорю, он там любого немца принесёт или пулемёт если надо, утащит". Ну, он не согласился, я и чарку предлагал: может там и фляжка есть, по чарке выпьем. Ни в какую, только пойдём проверим! Ну пойдём, так пойдём. Вот так получается: глупое несогласие или неслушанье друг друга. Пошли, зашли с левого фланга начали, всё в порядке, ходим, значит, я, мой этот ординарец, командир первой роты, его ординарец, идём по траншее... И вот тока подходим... Это было, проверяли же не в дневное время, а в вечернее, или в ночное, не помню какие часы. Этот узбек один орёт: "Товарищ капитан, товарищ капитан, там кто-то ползёт, там кто-то ползёт!" Ну а я что, как всегда решение принимаешь: так, вперед всем, занять оборону! Вот мы и заняли, я правый стоял, коло этого коло узбека, когда он кричал, а командиру этой роты Злотному сказал: налево дать серию сигнальных ракет, осветительных верней, вот. У нас с этими ракетами бывало проблемы полные, не хватало всегда, мы передний край никогда не освещали, если бы освещали, он ещё вперёд сообщил. А тут, наверно, подползли не один, видимо, человек, к этому узбеку, когда он кричал, кто-то ползеть, а наверно полное отделение немецкое. Они там уже ввели такую моду: как ночь, так подползти к пулемёту какому-нибудь и утащщить его, за что они получали награды. Утащут пулемёт, были случаи, да, и в нашем батальоне, в моём батальоне утаскивали. Но тут получилось так: только он ракету дал, осветил их, этих, которые вот немцы, они, наверно, нас как шарахнули гранатой, а может быть, миномёт их поддержал, оттуда, сзади. В этот момент видит: траншея освещена, стоят люди, мы стояли уже наготовЕ отражать атаку. И в этот момент, значит, я завалился, мне вот сюда попало осколок. Сюда, а сюда выскочил (в висок). Не полностью пошёл в мозг, а, как говорится, мозговую оболочку придавил, ну, видимо, кость выбил, поэтому мне шину Крамара не одевали. А то надевают такую металлическую, как сетка, чтоб мозг выходил. А когда повреждена мозговая оболочка, под давлением мозг выходит весь в эту... Там его обкладывают марлей обработанной и так везут до самого госпиталя, в этой шине, в этой повязке Крамара. Но мне так забинтовали, в блиндаж затащили, в свой. Забинтовали, и я с медсанбата попал в Смоленск на У-2, на самолёте. Меня посадили, мне срочно нужна была операция, потому что Смоленск уже был освобождён, и там недалеко тем более было, от этого, от Чауз. От Чаусов. Меня привезли в Смоленск, на третьем этаже хирург сделал мне операцию. Все девчата-медички кричали: девочки, девочки, это наш, говорят, смоленский капитан. Вот. И попал я уже в госпиталь в Ярославль. Там отлежал, не помню, с 26 января, по конец апреля. - Сорок четвёртого? - Сорок четвёртого уже, да, по конец апреля. Я прибыл в военкомат, мне тоже дали там отсрочку месяц лечения, долечивание. Ну а потом, после этой отсрочки уже попал..., я опережал, был в этом, во Втором Белорусском фронте, потом в смоленском военкомате, который направил меня в наш военкомат начальником четвёртого штаба, четвёртого отдела штаба. - А за границей вы не были, да? - За границей, не, не попал: с этим ранением меня полностью... Я был годен к нестроевой второй степени: годен в тылу, но не годен на фронте. И тут я после того как работал в военкомате, вышел на пенсию и демобилизован был. Был в Москве, оставляли меня в Москве работать как кадрового офицера, я не согласился: устал мол и так далее. А надо было согласиться. И имел бы квартиру в Москве, а так вот трущобу имеешь с печным отоплением, мучаюсь с этими дровами пятьдесят лет. Обещали квартиру перед праздниками, но не хватило средств. Теперь обещает глава администрации, что щас поступят средства, и вам в первую очередь предоставим квартиру благоустроенную. Не знаю, как получиться, тем более меня в этот момент парализовало, Видимо наверно посочувствуют... ...... |
Борисенков Василий Фёдорович | 32451-1301 |
| 2005 | Миронихина Любовь Фёдоровна |
В чем разница между 41 и 43 годом. С. - Расскажите, в чем разница между 41 и 43? В.Ф. - Ну, сорок первый год чем отличается... Мы во-первых занимали оборону спешно, не там где... Где остановились - в болоте, в болоте будем залегать, обороняться. А уже в сорок третьем стали выбирать хорошие места, как и немцы, чтоб укрепления сделать хорошие. И так мы уже стали, как говориться, снабжаться техникой хорошо: вот "Катюши" поддерживали. А в сорок первом, я не знаю, там отступали так: одна часть отступает, глядим, что они отступают, без приказа даже были случаи, и мы параллельно отступаем. И так - день держимся, ночью та часть отступает и мы, глядя, за ней, и так дошли до самого почти до Гомеля. Правда мы вышли на Пинские болотА и там спаслись от преследования. - Ну, про этот бой расскажите, как "Катюши", уничтожили оборону немецкую, это где было, в нашем районе, здесь вот? Это в нашем районе, это было седьмого января, седьмого августа сорок третьего года. После отдыха, как мы от Зайцевой горы, отдыхали восточнее Кирова, нас срочно подняли и как говорится, сосредоточили в лесу, севернее Кирова. Это значит, уже было видно, что мы готовимся к наступлению. Всё, подготовились наступать, в лесу, "Катюши", пушки в ряд, около пятьдесят наверное штук я насчитал, приблизительно, ну это тридцать, сорок. Мы готовы были прыжок делать после этой артподготовки, тут же стояли рядом эти пушки-хлопушки. Это уже против сорок первого года разница есть: массированная артподготовка. И вот по одному сигналу Катюши, это было всегда условлено, даёт завывающий залп Катюши по направлению противника и потом работает. За ней уже сначала артиллерия, десятки стволов, а потом они кончают, полчаса бьют, начинают Катюши. Катюши кончают, начинает артиллерия, Катюши - артиллерия, артиллерия - Катюши. И до того они обрабатывают передний край немцев, что когда мы пошли, там всё было вспахано, одни эти немецкие ботинки с подковами, металлическими вверх, как говориться, вверх торчащие. Значит, человек был убит и завалился, или..., в общем так получилось, что никакого сопротивления мы там не имели, и мы прошли пять километров, вот куда и должен был прийти пятый механизированный корпус, вот этими танками английскими вооружённый, вот. Но он потерял материальную часть, и нам пришлось наступать до Козловки первой и повести первый гранатный бой. Вот говорят: "Василий, Фёдорович, вот такой вопрос, был ли ты в рукопашной?" Я говорю, а в эту войну почти рукопашной и не было, рукопашный был так, пример, когда в Крыму с большой земли наступали на эту высоту, не помню, там перед Симферополем, когда солдаты шли на немцев, верней не солдаты, а больше всего в рукопашную ходили моряки. Они криком своим всегда ошарашивали противника и выигрывали бой, а тут я говорю, рукопашный бывает сейчас только в окопах и не штЫком, а гранатой и автоматом, гранатой и автоматом, что мы и делали в Козловке первой. У немцев хоть автоматов не было, а у нас были гранаты и автоматы. Они ж автоматы не имели, а побросали пулемёты, но зато была ровная оборона, через каждые пять метров стоял пулемет МГ-43, с металлической лентой, вот такие... 43-го года выпуска. - То есть вы немцев вблизи почти не видели, только издалека? - А-а-а, ну как не видел! Вот в этом гранатном бою я ж собирал непосредственно с окопов, и передавали с окопов, через Снопать отправляли. Тут же и немцы как раз были, ну не в этом окопе, а там, подходили к деревне. В деревне, правда, мне не пришлось в Козловке воевать, под Козловкой. Там рядом второй батальон бы, я на окраине был. А так... видел. Ну, например убивать, убивать я только помню, перед Козловкой первой со штаба, вернее с наблюдательного пункта, был там телефон мой, посёлок Никольское, а немцы, уже полный профиль окопы там... Помню один немец от реки в окоп бежал, а снайпер мой стрелял по ним, вот я попросил, дай же и я, говорю, выстрелю, хоть это, хоть одного убью на своей земле. Ну выстрелил, а он сразу, как говорится, или падает, или гнётся, в эту траншею убегал. И всё, вот так. Видал в лицо-то их много, а убить, тут убил одного. А так, чтобы вблизи, из пистолетов убивать, нет, этого не было. Что хватит? - На мёртвых насмотрелись? - Да. Потому что их не так уж много было убито, а причем, при первом ранение я как раз встретил с глазу на глаз ихнего офицера. Вот, тога вот село Довское обороняли, а тут генерал наш, этот начальник училища Гомельского, генерал как его... Ерёменко, Александр Иванович. Так вот обороняли, и правое отделение у меня стало бежать, убегать, а мы выскочили с подкомвзвода их останавливать. Ураганный огонь был по этой высоте, по нашим окопам. После я прибегал, прибег в свой окоп, он был разрушен, я остановил всех солдат, приказал залечь в мой окоп, рядом были окопы. А получилось так: когда они с окопов стреляли по накапливающимся немцам, мне дали участок был обороны около шестьсот метров, если не больше. Оборонял я, это от отделения до отделения метров по пятьдесят, а взвод от взвода до ста метров доходило. И вот на это отделение шёл взвод пехоты немцев. Они подпустили, они вначале накопилися ночью, как мы не сделали в Большой Каменке. Накопились и стали ползти, прямо на первое или второе это было отделение, неважно. Вижу, что это, подпалзывают, а эти солдаты испугалися наши, мои - и бежать, вот, которых я возвращал. В ночь я стал разбирать, как говориться, итоги боя, посмотрел окоп, как дело было, насколько подползли эти немцы к ним. Ну они видимо, боясь, что забросают их гранатами, сорвались и бежали у нас. Вот это впервые было у нас, как говориться, паника, бегство, ну остановили их, тут был ранен вот помкомзвода мой, вырвало мускулатуру, я перевязывал. Ну что, впервые увидел я, что к этому окопу подползло офицер немецкий, такой толстяк низкого роста и лежал убитый. И вот я насчитал там несколько десяток пуль, в него, наверное, не один солдат этого отделения стрелял, а все. Изрешетили всего. Стал я документы вытаскивать. Вытащил, в первую очередь мне ординарец передал часы, эти у них были, штамповки такие, у них хороших часов не было. Я их в карман уложил, после отдал сестре, когда встретились И у него был ещё портсигар, у этого офицера, который меня удивил вот чем, так фотокарточка: он ведёт девочку, дочку наверное, с женой по парку. и клок волос, русых, блондинки, видимо блондинка жена была... Вложены в этот портсигар, фотография эта, волосы эти и закрыт портсигар. Портсигар не помню, кому-то подарил наверное. Вот так впервые я увидел мертвого офицера. Ну. у него уже была наготове, бросать. откручено, вот кольцевидная граната. У них ещё с ручкой, как толкушка. Толкушки ещё тогда были, она далеко бросалася. А эта как яйцо, а сверху такая головка откручивалася, а там шнурок. Стоит его дёрнуть, как она через три секунды взрывается. Вот у него уже была отвёрнута головка, и шнур, не помню, нет наверное, и рукой как замахивался, лежала коло руке, вот тут-то мы и бежали. Вот тут я после..., немцы видят, что пехота не пройдёт ихняя, пустили танки. И они шли в направлении генерала Ерёменко, по дороге, а я в этот момент, вижу что с правой стороны пошли танки, отходят какие-то подразделения. Не знаю по чьему приказу я поднял взвод, построил и повёл к этому генералу. Он спрашивает - кто командир, я говорю - лейтенант Борисенков, окончивший ваше училище. А он училищем руководил, так что я с генералом встретился во второй раз. У него даже была поговорка такая на занятиях с курсантами: евойна это есть продолжение политики иными средствАми, а именно насильственным путём. Вот это мне запомнилось без записи (смеется). Стоило увидеть его лицо, в бинокль смотрящему, когда он меня направил занимать оборону с лопатами и с самозарядными винтовками. Ну это глупо было, конечно. Надо было гранаты хотя бы раздать противотанковые. А то дал приказ - окопаться по том садочку, возле этих домов. Ну мы окопались и ждём, ждём пехоту. Вот мол подходют танки, за ними пехота. Вот мол отрезать пехоту от танков, наше задача была. Но получилось так: пехоты не было, танки стали стрелять, видят, что лежат русские, этими воздушными, брезантами снарядами, которые взрываются наверху, выше лежачих и рассыпается в вправо, влево, вниз. Много очень убивают оне. Такой снаряд, который на земле разрывается, меньше убойную силу имеют. Вот в этом бою меня ранило в пятый раз. Вот когда солдата вытаскивали. Причём когда бежали солдаты, а им посочувствуешь: вооружены были винтовками СВТ, самозарядная винтовка Токарева. Она значит - выстрел и туда сразу патрон заскакивает, а можно сразу три выстрела... ...... |
Борисенков Василий Фёдорович | 32452-1301 |
| 2005 | Миронихина Любовь Фёдоровна |
Как хоронили наших солдат в 41 году С. - Много было убитых в 41 году, когда наши отступили? В.Е. - Один на дном лежали, один на дном! Я не знаю, куда раненых забрали? То ли их постреляли? А етих, я говорю: сперва копали ямки, а потом некуда уже, некуда копать, и клали штабелями, и с горя пополам чуть присыпали. Вони было на всю... С. - А после войны их перезахоронили? В.Е. - Нет. Так и лежать. И все, и уже там никаких могилок нету, ровное поле, как лежали так и лежать. Там, где Варька Сенчукова живеть... Мама бывало раненько, еще досвету побегить... По речке плылИ солдаты. ПлылИ, вот именно плылИ. Трупы. Мама к берегу их подтянеть с горем пополам. ПрИдеть... "Наташ, Лёль, подымайтесь, пойдемтя захороним, чтоба никто не видел". Мама ямку вырывала... Ну что? Вот так-то в гимнастерочке, так-то лицо чем-то закроить или пилотку положить на лицо. И все, так-то и хоронили. Внизу коло речки. Там они и лежать. С. - Но после войны надо было перезахоронить. В.Е. - Девочка, миленькая, где ж их там перезахоронишь, там их тысячи! При немцах ешше ты и не подыйдешь к ним. А после...не-не-не, никто не перезахоронил. В некоторых - да! Ну и в нас: братская могила, тоже на кладбище братская была могилка, неухоженная. Вот мы запрошлый год собрались, Гурова, я и Михайловна. Пошли, пообчистили все хорошенечко. А нынче я дуже болела, Михайловна пошла одна и одна почистила ету могилку. А потом говорить: "Я вже не вытерпела, позвонила в совет, - говорить, - Да что ж это за такое!" Мы там поставили крёстик на ету на братскую могилку. Ну а теперь там поставили памятник. ...... |
Капризенкова Валентина Ефремовна | 32429-1303 |
| 2006 | Миронихина Любовь Фёдоровна |
Рассказ О коллективизации и о компенсации семьям раскулаченных в 90-е годы. С. - Как у вас колхоз организовывался? Как туда люди шли - не шли? В.Е. -А как же? А как же? С. -А некоторые же не хотели идти, там твердые задания давали... В.Е. -А вот не хотели, не хотели - их же кулачили. -Вы помните, как кулачили? -Да, нет, да нет... Эта... тут живеть Устинова Парасковья. На какей же улице живеть? Сейчас и не скажу. Это от перекрестка второй или третий дом. По-моему, на "30 лет Победы". -Я сейчас запишу ее адрес. В.Е. -Нас не кулачили, мы добровольно все посдали в колхоз...Вот и не кулачиння... А их... насильно отобрали, называется кулачинье. И йны за это, за раскулачиванье получили деньги. Вот буквально года три назад йны получили... Вот у нас соседка получила. Дескать, за раскулачивание - как вот травма бЫла какая-то. Ну не травма.. я не могу выговорить... Ну как будто бы, что ущэрб у их. А в нас ущэрба не было, мы сами посдали. И вот видишь: ины получили по 12 тысяч, а мы ничего! Ну вот, она может рассказать... ...... |
Капризенкова Валентина Ефремовна | 32432-1304 |
| 2006 | Миронихина Любовь Фёдоровна |
Рассказ О без вести пропавшем. С. - Валентина Ефремовна, вот Вы рассказывали о войне. Было у вас такое поверье, что убитый на войне, муж, сын, приходит домой проститься? Многие женщины видели, слышали. Может быть, у вас кто-то вспоминал? В.Е. -У нас этого не было. - Ведь они похоронены там в поле чистом... А они, якобы, приходят посмотреть на свой дом, просто проститься. И вот женщины слышали: там стукнула дверь... -Не было. -Ни у кого не было? -Не было. Во всей нашей округе не было. -И поверья такого не было? В.Е. -И поверья такого не было. У нас вот за стенкой, это мой крестник жил. Он теперь от нее ушел. К другой женщине ушел. Это выходит как... Это его дед. Он погиб на войне. Они получали пенсию. Это было, не быль. Это было точная правда. Они получали за него как за погибшего на войне, получали пенсию. У их было трое детей, у его бабки. И они получали пенсию. Пенсию получали. И вдруг им пришла посылка, посылка, что сроду не былО у нас такого пока. Посылка с шелками, посылка с платками, с красивыми. ШалкИ (шали) такие розовые, зеленые, такими кляновыми листьями. В общем, посылка очень богатая. И написал, что "я живой, дай мне ответ". Она быстренько написала письмо, что "я на тебе получаю на детей пенсию". И с тех пор - цык - и замер. И все, и ни письма, и ни телеграммы. С.-То есть, раз пенсию, значит, она похоронку получала? В.Е.-Она получала "без вести погибшего". -"Без вести пропавшего"? -Да, пропавшего. Вот. -Ну, понятно. А откуда он прислал посылку, где он был-то? -А он где-то около Магадана. Но точного адреса он не дал, не дал. Но с тех пор - ни письма и ни телеграммы. -Надо же, и детей ведь было много, да? -Трое. -Может, он дезертировал? Всяко может быть. -Кто знает? Мужик такой самостоятельный был. Это еще более ли менее, наш родственник был, хоть далекий, но родственник. ...... |
Капризенкова Валентина Ефремовна | 32433-1304 |
| 2005 | Миронихина Любовь Фёдоровна |
Сторона Б Лагно Наталья Ананьевна. Родилась в 1916 году в д. Глуховка (2 км. от Бетлицы). Неграмотная. Воспоминания о прошлом, о войне. Меня немцы былО застрелили. Да. А что сходила без пропуска к родным. Пришли... у нас линию взорвали, вот тут, на Рослав. Тут выстроили всих - а меня нету. А я к родным туды в Веселое, в Закрутое ходила, мама моя там бЫла и тятя. Лучку... посадить что было, что мама бывало наготовить етого - свёклы, мОрквы, луку, тогда ж не купишь на базаре.. . Мы вдвоем с подругой. Та тоже с оттуль бЫла. У тей детей не былО, у мене трое былО. А мужик с плену... попал у плен, пришел с плену и дома был. Выстроили всех тут, тото ж партизан искали - а меня нету. Мужика избили всяго и увезли у милицию, туды, немцы к сабе в Вятьмицу. А я как пришла тоды... а у мене ж дети маленькие, еще Гале был тока другой годок. Ох, сестра рядом была, жила через двор. Тая на мене навалилася: "Куды табе черт носил? Наверно, говорит, Афоньку убили, стреляли и стреляли. Ай пропал мужик, хороший мужик!" Я эту девочку, да туда ж к старосте. Говорю: "Што ж вы так-то это?" А я просила пропуск у старосты, а ён мне не дал, тото ж с Маркушею вдвоем. А говорить: "Идитя на свою отчаянность, как хочете" А йна говорить, Маркуша говорить: "Пойдем, а хто нас, тута усе по лясу иттить". Дорога бЫла. Мы сходили. И тота ж идем назад, подходим к линии от Хатожи - немцы, по линии едуть, страшно, ох! Мы посидели у кустах с ей, как они отъехали туда, до переезда до Падерского - мы скорей бегом через линию, к сабе домой. Говорим: "Чтой-то, беда какая?" Идем, а там народ только расходится. Тото ж немцы всё уродовали, их допрашивали. Я тода пошла к старосте, я говорю: "Я ж просила". "А я говорит, вам не разрешаю". Я говорю: "Мы сходили, никто нас не встрев, у маме, я говорю, тоже немцы стоять, ничёго у нас не спросили, ничёго не сказали. Мы побылИ, мама надавала, да мы и пошли. Никто нас и на дороге нийде не встрев, мы никОго не видали". "Дой корову, неси ведро молока, пойдемтя в комендатуру вас повяду". Приходим, милая, - стол стоить, плЕтка во такая-то ручка, а резиновая во такая-то вот, усе тут лежить подготовлено. Я сама себе не знаю, какая я бЫла, а на подругу как гляну! Вот поросла зеленым мохом, поросла вся! Что над нами делали, эта плЕтка... Не надо брехать, что били, а все ж таки ( показывает, как офицер постукивал плеткой себе по коленям): - "Вот щас вам будет, доказывайте, кого видАли, кого где встречали?" Клялися мы страшною клятвой! И ето молоко принесла да еще ж девочка, несла перед собою ту маленькую. Вот значит, допрашивали-допрашивали. У Рослав (Рославль. Там был концлагерь. Л.М.) -и все! У Рослав. Мене с ребенком тота ж не, а Марфушу тока в Рослав. Ох! Тода уже стояв-стояв староста: "У нас мол партизанов ни разу не былО, и йны у мене просили, мол тота ж пропуск, а я им не дал". Стал говорить. "И к нам никто никогда не захОдить из партизан, у нас ще етого не было, это мол с тей стороны, с Кирова. Там считай, передовая была. В Кирове наши были. Тут в Феликсово были немцы. Ну мол тото ж - Марфушу. А я говорю: "А что ж подруга, говорю, со мной была, подругу ж говорю никто ж-никто не встречал, никто не спрашивал, я ж говорю, с ребенком так-то ишла, маленькая у руках у мене, говорю, и сумочка ета за плечи, лучку мама дала, свёколки, мОрковки посадить, дитям, чтоб весной было что сорвать, нигде ж ничё нету, что мы насажаем, то и... Ладно. Стращали-стращали там, не знаю. Одну Марфушу тото ж Рослав, на расстрел. Бездетная ж. У ей старуха свекра тока одна была. Стал же опять староста: "Нет, ета женщина..., я ручаюся, она не виноватая, она никогда, чтоб она куды вышла без спросу или что... не былО в нас етого, они тока ж побЫли и пришли сразу домой. А раз с тей стороны кто-то подложил там за переездом за Падерским, на котловане взорвали линию - ето мы, мол, не знаем. Ето с тей стороны, у нас не былО етого. И вот отпустили. И мужика отпустили: иди, мол, забирай его. Ну полупили его, ну полупили! И вот когда уводили, пошел с русскими воевать дАле, усе письма писал - отомщаю мол, свои синяки да ваши слезы. И отомстил - не вернулся ( плачет). Без вести. Он шОфером был. "Мне мол дали обратно машину, я мол обратно по своим дорогам ездю, как и тута". А де, иль взовался? Ти снарядом иде убило? Неизвестно. Но пропал без вести. С. - Вы с какого года, бабушка? Н.А. - Тыщу девятьсот шешнадцатый! 8 сентября рождения. С. - А когда вы замуж вышли? Н.А. - А вышла у 33-ем, у январе месяце, 20 января. Шешнадцать годов брат отдал замуж, не собиралася. Был у мене жаних хороший. А брат спугался, что насмеются надо мной. Я была, не буду хвастаться, а была в почете. Просватал и... Сестра моя в тей-то деревне бЫла тоже. А я ходила... Еще ж тода руками молотили. А мне годов было что там... а я как мужичара работала. Хоть дуже небольшая бЫла, а сила была хорошая и ко всему приучёна бЫла. Так неграмотная была, мама не вывчила, один класс только кончила. ПрЯла, ткАла, все вышивала, вся кружева вязала... Что только я... У меня и щас половиков пять сортов во в хате отставила. А тута, в Садовищах, наспрочь Зинкиной хате (Н.А. живет с дочерью в другом доме. Зинка - ее родственница Зинаида Яковлевна Гурова. Л.М.) Еще и стан у мене, у мене там и бёрды, рушники тканы - и все у мене приспособлено. Это все на потолку, у мешкУ поприбрано. Тока один стан у сарае. С.- Вспомните этот день, когда началась война? Н.А. - Как же ш я не вспомню. У мене первый муж, деточка, помёр, еща в 38-м. Во. У мене отсталося трое. А потом вот с етым мы пожанилися, он хохол был. Тута они работали на складе с моим деверем, шоферами. С Кирюшею. Тот тоже увмёр рано. И мой рано и тот рано, молодые помёрли, беркулёзом (туберкулез). В 39 мы жанилися с етым ( вторым мужем) и один год тока, и то не прожила году. Я отпрашивалась у колхозе на склад, отпускали меня катать во такые-то деревА, зарабатывать, чтоб налог было чем заплатить. Тода ш в колхозе трудодень тока один быв, да кода сена, соломы дадуть. Ничего не былО, даром работали, голодные считай были. И вот я там понаравилась ему. Никода не подходив или што. Стал деверя мойго просить: уговори, мол, Наташу, чтоб она... Ён был разжанёха. Вот когда с оттель приехал домой, захватил жану с другим и сразу и на суд подал, и на развод подал, алименты, на все и уехал с оттуль. И тут они жилИ на Зловодке, шесть семей было с оттуля. Я табе расскажу даже и адрес: Кировоградская область, Александровский район... С етым мужиком... Яго немцы забрали... Староста и говОрить: "Афонь, тут к табе, ты как не тутошный, будут всякий раз, говорить, тычкать, первый ты будешь на виду, иди, говорить, к немцам работать, говорить, у мэтэес". У Мокром мэтэес был раньше наш, большой, хороший мэтэес быв, там машины ремонтировали. Там и маслозавод быв там усе... Вот он туды и пошел, тама он и быв, на выходной его отпускали домой. В субботу придеть, в воскресенье побудеть и обратно туда. И вот так-то ён... Когда нас выселили с поселка, погнали, уже выкуировали, так ён ушел с дороги от немцев и стрел мене и пошел со мною, куды нас пригнали у лагерь под Рославль. Аде-то там такая лошшина, что и не видно ничёго. И скот наш там был и усе. И усе там наше и отсталося. Конь у нас был... - Так вас угнали в 43-ем? Н.А. - Да-да. Это уже в 43-ем, кода уже вярнули немцев назад. Поняла? А ще по первости мы тут единолично жилИ. Разделили землю дольками, сеяли сами, сажали. Молотили, еще была молотилка эта колхозная. И рожь и пшаница бЫла, усе было. С. - Немцы не отбирали у вас урожай? Н.А. - Не, не надо брехать, не тбирали. Я позакопала, у сундукУ, иде в мешках, иде как. И с собою брАла мешок. Еще в какой-то поселок тама, за Рогнединым, не знаю, как его зовуть таперь, забыла... и ходила, во на такую-то мельницу смолола, хлебушка дитям. А Валя вот была бОльшая, восьми годочков, тая с котялочком ходила, какей-то баланды там нам нальють , и принесеть етой, постербаем-постербаем... И всё. Это еще до Рослава мы, на дороге. Нас на дороге перехватили. Там какой-то туннель быв. Там уси, там много нас было. И когда русские нас захватили, и мы вернулися домой. У мене коня отобрали, корову отобрали - все, ничёго, отстались одны дети. Ишли, Афоньку на дороге тото ж с нами, встрев етот, военный и говорить: "С нами таперь пойдем". А ён говорит: "Детей, говорит, хотца до двора..." "А там, говорит, нету ничёго, все погорело, на Глухове". Приехала - чистый вуголь! Ничёго, вот скажи! Повырыли ямки. Была машинка у мене, дюже машинка, шила хорошо - и бурки, и одёжу, и все на свете. И украли этот даже станок. Соседи, которые там близко в кустах были, тые говорят: "Ребяты(уже русские. Н.А.), не бярите! Они ж тоже когда-то вЕрнутся. Она, говорит, с дитями, ей нада будет эта машиночка, хоть детей кормить будет, зарабатывать". Шила и платья хорошие, и сонцы шила. Да не, все равно говорить: "Приедет, говорит, мы отдадим" "Да, говорит, вас лови". С. - А выкопал, бабушка? Н.А. - А русские, военные С. - Военные? Выкопали и забрали вашу машинку? Н.А. - Не машинку - станок. А машинку-головку я с собой, на горбу. Она и щас еще шиить. Купила станок за 50 рублей тут у одней, пожилой женщины. С. - Как же вы жили, в землянке? Н.А. - Дак аде ш! У нас же было, знать, дворов шесть всяго, с тридцати домов дворов шесть отсталось. По пять семей было у етой, воши было поели нас. С. - Все-таки вы жили в домах? Н.А. - У домах, да. Я у сястре - цел был, и у соседки рядом. Но соседки не былО, тая уехала в Белоруссию с братом. Они в Белоруссии год были. Не-не, в землянке не жили. С. - А что вы ели, бабушка? Н.А. - А что ели? Ходили картохи рыли гнилые, лазили. Да пякли баранки. Еле клевер, вон головочки еты рвали и толкли, и хлеб пякли с картошкою с етою. Во што ели. Еще козятник етыт вот сморгали. Етот тоже он хороший. Кто мох ел. Я мох не готовила дитям, я гребовала, там болота. А вот усе больше у мене девки клевер етот да козятник. Он хороший, как намелишь его. А мельница, Ахонька строил, своя у нас бЫла. При немцах же никуды не поедешь. А делал он сам, набил етых, чугунины, и вот мололи. Хороша была сделана, крупорушка. И приехадчи все после, кодай-то это установились мельницы! А то мы все еще на етой мололи, и соседи хто приходил. Вот чем питалися. А тут же мы стали садить картошки. Картошки тоже были зарытые. Да, в грудах были зарытые на огородах. А зярно много повырыли. Вот отстался у мене сундук. Нямного. А затеялись ш, миленькая, успахать да посеять. Еще были конёчки тут кой-какые тут у кого. Посеять. "Что ж вы вясну будитя дожидать!" Уласть, уласть (власть) засеяла. Ето зернышко. А после сестра собралася: я собрала шаль вывязала с немецкого с шелкового мешка. Глядела шаль - там расстаться нельзя! Возила ету шаль, где какие шмотки, была материя у меня, обрезки. Привезла нам аржицы. С Белоруссии. Да дорога была! Говорить, с платформы попоскидали их и не думали добраться тоже. Вот кой-как и дожилИ до вясны, пока трава пошла. Во как доживали. С. - Бабушка, а как готовили из мерзлой картошки эти баранки, вы их называете? Н.А. - Копали мы их, он просто белый, крахмал. Один крахмал. Обмыишь эту землю, обчистишь. Тода вымымши, кладешь под гнет. А с под гнету его выташшишь и тода ж с вареной картошкой потолкешь и что-нибудь добавишь, а то и одней катали. Один крахмал тей-то с картошкою. А как спекешь - она пышная, хорошая. А укусная! Укусные были. С. - Как их называли? Н.А. - Тартин, тарфин. Пошли тарфин копать. Дети бывало, пойдуть, по самую ж... лазиют. Мерзлая с вясны ш, не влезть на пахоту, топко было. А накапывали... С. - Бабушка, а тут сильные бои были в 41-ом? Н.А. - Укрый-спаси! Бои. Тут ящё как попал с самолета... бомбили, а в нас стоял полный эшалон с снарядами. Вот моя племянница отваживала, разгружала там на Феликсовой... Как еты попали снаряды в етот эшелонон у нас, мы места не находили, нас много поранило, у нас же пять человек даже под Ивашковичами убило сразу как они были в кустах, вот похоронили, - пять человек насмерть. Во какие бои. Гильзы во такие-то летели на огород. А мы в окопах сидели. Горячий воздух сразу туда. Ох, как разрывается! Какую страсть мы! Одну у позвоночник, перебегала в такую-то вот, в позвоночник попало, перебило позвоночник. А долго жила, молодая, тока замуж вышла, мужика узяли. Ну мужик живой пришел с войны, Коля был, с Падерок. А йна мучилась: черви зачАлися. Тода ш врачей не былО, больниц не былО. Так и погибла она. Вот какие у нас бои были. С. - Говорят, много осталось убитых по полям. Н.А. - Да-да, даже битые были, когда мы во бегали обратно с Марфушею. Уже закончимши война была. По етой же дороге. Белые, в белом белье, во такие-то вот надутые, страшные. По кустам, когда идЕшь через Хатожу и на Крайчевку, туды, к Закрутому. С. - Наши это или немцы? Н.А. - А мы ш не знали, милая. Мы ж боялися. Страшно тоже. С. - А почему их не хоронили, бабушка? Н.А. - А шеш тода еще фронт ийшел. Никто не собирал никОго. Нека-нека. Не, они так-то и поразложилися там-то, одни тока мослы поотсталися. Раздетые уси. А хто уже раздел - ти наши раздели. Не, это видно, немцы были. Вот кто раздел, не знаю. А белье белое было, и надумши черные. Это уже кода пройшли наши. Тода не хоронили. А мы боялися, боялися, идэ какые... Некому было хоронить. ...... |
Лагно Наталья Ананьевна | 32430-1303 |
| 2006 | Миронихина Любовь Фёдоровна |
Лагно Наталья Ананьевна, род. в 1916 г. в дер. Закрутое, неграмотная. Рассказ Воспоминания о прошлом, коллективизация, жизнь в колхозе. С.- Помните, как у вас коллективизация проходила? Вы еще были девочкой. Н.А. - Ашше ж я все равно работала. Ешше единолично работала. На сохе, тода ж мы разрабатывали, на поселок Дегирево вышли с Закрутава (Дегирево рядом). А на поселке, тама ж пень на пню. Мы там разрабатывали, то-то ж строилися..., кто с Швыровки, кто с Дегирева были. С Дегирева четыре двора было, да с Швыровки, их там немнога, на майдане, пряма в лясу... - Вы еще захватили единоличное хозяйство? - Да, ешше жала ходила... у Мядведовке жил Жаронский, забыла... Федорович, во забыла... мы ходили с мамою жать, зарабатывать рублик... - Ну, у Вас свое-то было хозяйство? - Было! Как! И два коня было и две коровы было. Все было. И все и свое делали и хотца ш иде-то заработать... Налоги тоже платили. Нам жа ш надо было... А как полдня дома были, так скорей бегим с мамою кору драть. Во. Этой коры как насушить, на коня, да у Киров. Сдадить, а мне какое-нибудь ти на платьице купить ти што... - Кору принимали? - Да, у Кирове. - Зачем? Что из нее делали? - А тама што-та куды-та отправляли... Инна ш полезная, эта кора. Лоза, лоза... што сдираишь... - Вспомните, бабушка, коллективизацию. Как она у вас проходила? - Ну, как. Перво у нас поселок был тока, Высокое там Крясты, у кого шесть дворов, у кого как. А это ж перед войной нас согнали. Назвали Веселый. А то тот Высокой звался. А наш этот Дворики. Я щас расскажу, кто: Богачевы - раз, Зинюковых - нас три двора было, это будет чятыре, Богачевы - два двора было и нас чятыре, и Хохловы - два, и Даринские - два - вот и поселок был увесь. - Нет, а как коллективизация была? Забирали у Вас, коня, корову? - А мы ж сами сдавали. Мы ш сами все поздали, и повозки забрали... - Ну а вот, кто не хотел идти? Не все же хотели. - Не, у нас никто не протестовал. - Правда? А почему, боялись? - Я не знала, ешше ж я не понимала. - Ну, а Ваши родители плакали, когда уводили корову, коня? - Нет, нет, нет. Они боялися, что раскулачуть да сошлють куда... - А такое было? - А как же, много было! Вот етых, что в Медвёдовке, я говорила, мы ходили работать к им, етых куды-то, мы не знаем, куды их угнали... Да, со всим и кодлом... - Они богатые были? - Богатые. Имели и сад, имели и все свое, на огород наймали, земли было много у их. Обрабатывали... Рожь, бывало, во такая! Жнем дак не перегнуть солому... серп еле переворачивали... Ешше ш серпиками жали. С мамою ходила зарабатывать... - Ну а как вам было лучше, молодежи, в колхозе или на единоличном? - А мы ж не понимали. Я не понимала... Не, у колхозе ж веселей было - молодежь! Молодежь была! И когда покос, праздники справляли! Не, мы - ничёго, нам нравилось. - Ну, а старики, наверное, не довольны были? - А старикам... Мы ж не знали, я не знала, што у их на сердце было. - Я знаю, что старики, как только прослышат про колхоз, они тут же быстро продавали коня... - Не. Это мы не продавали. Мы обоих, и Сокола, и Красавчика отвели. Отдали сразу и сбрую, и дроги - все ш, что положено... - А коров? - И корову одну ш отдали, а одну отставляли. Сабе и овечки были. Овечек никто никуды не отдавали никогда. - Говорят, что в колхозах плохо смотрели за скотиной. Лучше было у себя. - Ну что ты! Раньше ш, ты знаешь, что готовили! И сенца вволю и соломка своя. Какая... мы ж усе в погодку, да все прибрано было в сарайчиках. А там же со стогов стали. Ну... И стали ж назначать доярок, кому ходить. А я уже вот тута уже замужем... В каком же это году было? В 33-м году я зайшла замуж, шешнадцати годов брат замуж отдав. - А в каком году колхоз, в 30-м? - Не, не помню. Не, уже в 31-м мы были в колхозе. 30-тый наверно, кады не ране. - А как жили в колхозе? Давали какие-то деньги? - А ничёго. Не-а. Мужики уезжали на заработки. Вот, помню, тятя у меня и два брата были. Под Москву, аде-то какой-то Серпухов. Вот оны мне привезли двое ботинок, одны с заворотиками, носики курносинькие, каблучки вот такы-то! А красиво, а лихо! И одны - гусары. И на каблуках, с галошами. Галоши были. Ы-ы! Скока ш а мне радости было! И вот три сястры нас было, ну тые уже замужем были - и тым по подшальнику и мне. Вот и всем по... - А в колхозе ничего не давали? - А тода еще ничёго не получали. А меньший брат коров пастивал, единоличных, вот по пудУ с коровы. Ну-ка, за лето за полное по пуду с коровы! - Да, это много. - Немного! А иде ш табе - шешнадцать килограмм. - Ну, если коров много... - Ну, коров не дужа много было, а дешь, поселок-то небольшой... - Значит, молодежи в колхозе нравилось? - Ну что ты! Ой, там и гармошки, там и танцы, там усе на свете! На покосе и обед привезуть. Усе. Не, нам нравилось. И во дояркою же я двадцать два года отработала, тута уже. Трудно было, трудно. Усе было вручную, и говно вручную. И надо, требовали, чтоб чистота была... - И напоить... - И напоить. А, нет, вода была у етих, у трубах. И были поилочки приделаны коло кормушек. Не таскали, тока говно мы таскали. Колодец вырыт был коло типового. Валя качала, где стратится, в колодец лазила поправлять этот насос. Усюду ей пришлось, усяго... - Ну, это после войны было? - Да, это после войны. - А до войны Вы тоже были дояркой? - Нет, это ш после войны. А до войны нет, токо косили, выкашивали даже бабы по полгЕктару за день. Бывало рук не повернуть никак, пока утянисся. А как утянисся... И жать.. када пойдем у первый раз, рожь хорошая, пальцы, бывало, ой с ночи, как соль! А как утянисся, и хыть бы табе што... - А вот рожали женщины, бывали у вас какие-нибудь декреты? - Брали во с собою три палки и люльку, и в плену так-то и повесим, где там, и работаем. Во как. А давали ж по первости дольки, выделяли, чтоб обрабатывать кукурузу, свеклу. Это ж у колхозе. Надо ж работать. Шо ш, не глядять, что у тебя... - И работали прямо до того, как родится, да? Ничего не давали? И прямо в поле рожали? - Да ну. Тада ш никаких декретов не былО, что ты! Ну и рожали с бабкою. Я вот всех породила у свякрови. У мяне свякра... "Мама, у меня живот начинает, - говорю - у меня уже ти не вода прошла". - "Ну ладно, будем ждать". А потом одну никак не родила, день полный промучилась, и вода вышла, и все хожу, ничёго... Уже вечер заходить, она мне так говорить: "Затевай охОньку, чтоб тебя в больницу вез, я не справюся. Что-то у тебя нету проходу". - А врача не было? - Так это ж надо в Мокрое. В Мокрое и повез меня. Там и родИла, на дороге. Тока заехали коло мельницы... Я говорю: "Ахонь, ворачивайся, выскочила что-то там!" Ташшу сюды на пузо, чтоб не задушить. Это ш как: шубу же, зимой... А он: "Не, можа что не благополучно, лучше я тебе туды связу". На кони возил. Так вот Галю и родИла на дороге. Там полежала, неделю знать пролежала, а потом выписали, он забрал... - Плохого не помните, только хорошее? - Да. А это уже то-то ж, такая-то жизнь была. С войны не лучше было. Мы и без хатки, и без ничёго - голы. Пришли, назад воротились... *** С - их же там хоронили в землю кое-как. - Вот у моей золовки мужика - только в нынешний год прислали умершия. Нашли, кто раскопки делает, уколо Ленинграда убили его. Щас тока прислали. - Нет, а вот у Вас муж погиб. Говорят, они обязательно приходят на свой двор... - И во сне во ни разу не видала. - Вот видала, с кем дружила девушкой, не даеть покоя до сих пор. - Правда?! - А его немцы издевалися, вырезали на нем ремни. - А что, он партизан был? - Он капитан, а попал у плен. Во, поймали. В этом лагере и отец был. А у отца сразу разрыв сердца получился - и готов. - И Вы его до сих пор видите, да? - И до сих пор усе собирается жить со мной. А во, с кем живу, ни первых, кого похоронила, ни этого, не вижу. Никаго. - А кто-нибудь рассказывал такие истории, что муж, убитый на войне, приходил приститься, или видела во сне? Не, не могу рассказать. Щас у меня и память не та. Я, бывало, кино прогляжу, я табе через три года все расскажу. ...... |
Лагно Наталья Ананьевна | 32436-1304 |
| 2005 | Миронихина Любовь Фёдоровна |
Царькова Валентина Михайловна, родилась в 1934 г. в дер. Глуховка, окончила 7 классов ( дочь Н.А. Лагно) Воспоминания о прошлом, о войне. ( Вал. Мих. Вспоминает, как в Рославльском лагере она бегала с котелком за похлебкой) В.М. - С котелком этим за похлебкой... Да, баландой. Н.А. - С муки, с муки заболтана. И мы ходили, с котялочком она ходила. В.М. - Нас выселяли на своих подводах, на лошадях. Староста объявлял. Весь поселок, например, всех выгнали и его и сожгли, немцы. Дотла. Н.А. - Нет, было дворов шесть. Были ш ещэ целы дома, в том конце. В.М. - Когда ехали, немцы спереди и по бокам и сзади, нас гнали - страшно какой был обоз! Не видно ни конца и ни переда. Как где приостановится лошадь, уже замаривалась, не евши, так немцы и с плЕтками: обоз не нарушайте, иначе мы вас щас... Ну на ночь отдыхали, давали, да. А потом, когда приехала туда в лагерь, все в колючей проволоке. Там, у самом лагере были пленные, военнопленные. А мы просто за колючей провлокой были, не в самом здании. Н.А. - Не, там никакей стройки не былО. В.М. - Никакой не было стройки. А потом когда нас загнали, у нас потобрали всех лошадей, скотина бЫла. У нас, например, все отобрали еще дома, на кухню. Свинью убили. Они били, прямо не резали, как вот мы режем, а с автомата били. Корову отобрали. Маленькие самые сидели на дрожках, а мы пешком бежали за ними, какие чуть побольше были. В общем навидалися и холоду. и голоду. Кода нас освободила Красная армия, 22 сентября... И нам даже... мама стала спрашивать: вы, говорить, ишли через Бетлицу? "Ишли" А поселок Глуховский, говорит, не знаете?" "Он говорят, сгорел". Нам даже военные наши сказали... Некуда было деться, уже в землянках (плачут обе). А когда стали чуть, мама на мене говорить: "Валь, пойдем. Хоть пилу будешь одну ручку держать, чтоб она не моталася, срежем несколько, говорить, берез с тобою". Н.А. - У меня было даже... хозяин шОфером был, и можно было наготовить лесу, хотел прируб, придел. Навозил. А немцы усё поделали мосты тут с етого лесу. А тода мы вернулися, я во по самую ж... до самого котлована по кустам еты куски свои собирала да тягала веревкою. И еты куски перетягала, мост был сделан и тута и в том концы поселка. А речка.., когда была вода, их же поунесло еты куски, тока кусты задержали. С. - А почему вы бегали за баландой? В.М. - Маму ж на раскопки завалов гоняли, а нас оставляли, а мы были в лагере. Н.А. - Валя, а помнишь, как немец тебя затевал, чтоб ботинки почистить. Затевал: "Ну-ка "кляйн", почисти". Чистила. У хате, прямо ж у хате стояли, а мне ж надо притить скот же убрать, надо ж накормить. И свиньи были, корова былА, и конь был. Усе ш надо накормить притить на двор на свой. В.М. - Не дай Бог! Вспоминать нельзя, нельзя вспоминать. Н.А. - Этого и пока умрЕшь не забудешь. ТакЕй-то страсти! А как нас угоняли! В.М. - Сами строились. Мама сама и хлев строила. И крышу крыла соломою. Ели-то мы. Собирала я гнилые картохи. Не гнилые, а мерзлые. Мама пекла нам лепешки еты. По всем полю собирали, козятник вот етот. Усю траву собирала я, бОльшая ж бЫла, чтоб мама каких-то щей сварила дитям поисть. Н.А. - Вася с 36-го, вот за Валею, Ванька потом с 38-го. С. - Почему вы говорите, они были перепуганные? Н.А. - Как же, в войну, навидались... В.М. - У нас соседей расстреляли сразу. А что были у партизанах в лясу. Всю семью расстреляли. Н.А. - Они вярнулися сами. Дураки. Были-были в лясу где-то в Раменном, а потом... Пришли домой, а староста заявил - и сразу их забрали. В.М. - Две лошади. Веревками их подцепили, каждого завязали, как вон. А мы, маленькие. Сами-то знаем, их повели убивать. Там на Глуховке, место было повыше. Они их туда сволокли, заставили вырыть канавы, ямы - и сразу положили всех. Н.А. - Его под низ, а маму наверх. Еще поддевкою, поддевки тода были, прикрыли ей лицо. В.М. - А мы бегали смотреть. Где ш тут не перепуганный будешь, если на глазах. Немцы... расстреливали страшно. У сарае мужиков собирали, ребят. Жгли прямо живьем. В Ямном, в Зимницах, в Черкесах тоже побили. Н.А. - А были относились хорошо, не буду брехать. Еше когда возьметь, отрежеть чуть хлебушка, ей дадить (Вале). В.М. - Финны были уредные. Меня один немец жалел. Я, правда, где што вот попросить - сделаю, убяру в своей хате. Больной, да. Жалел мене, даже с своей пайки мне делил. Отрежеть кусочек хлебушка и помажеть маслицем. А в нас же это диковинка была. Так во. Не все были...(плохие). С. - А финны все отбирали? Валя - Что им надо, то и отбирали. Н.А. - Подшальники у баб, все на свете. Подшальники посылали даже у Германию. Много Зимницких посылали. Валя - Там хорошие были платки, красивые. Покупали, где-то в работах были. Валя - Китайские они, мам, наверно были? Дорогие, прям все вон, невозможно на них глядеть! Н.А. - ХолстА отбирали у нас. У меня холстину отобрали. Валя - Холста себе на костюмы, ну вот кителя делали и брюки с холста. Н.А. - Оны (немцы) в первый раз заделалися... на соль меняли. А потом... Валя - это все финны больше делали... Н.А. - А черт их знает, кто. Был деверь старостой, Пашка. Я говорю: "Паш, ты ш мне разживися, говорю, солюшки". Детей... вот што удобрение было коло сарая. А я кипятила это удобрение, оно ш красное. Сбираю-сбираю эту пену страшную, и так-то варево солила. Вот ён говорить: "Ты ш видишь, мол, как оны за холстами гонются. Давай холстину". Так и пришлося. Без мене узял и отдал и соли... С. - А после войны Вы еще ткали? Н.А. - Господи, еще недавно ткала.... Лен стелили, мяли, лен не мочили, это пеньку мочили. Он полежить.. он хороший был. Пряли, еще самопрядка и все - гребни, все отсталася. С. - Вы говорили, мама плела лапти. После войны долго еще в лаптях ходили? Валя - Долго, я 7 классов кончила. С. - А одежды не было, что носили? Н.А. - А ткала, вот такей-то вот холстины. На платья ткала. С. - А пальто из чего шили? Валя - Пальто не было никакого. Н.А. - Поддевка. С овечьего сукна. Овечью шерсть пряли и ткали сукно и шили пинжаки и еты шили. С. - Рассказывали, что долго носили шинели, немецкие и русские, и даже мундиры. Н.А. - А как же. Я немецкую шила. Афоньке выдавали, кода работал. А мне хату помогли рубить - отдала холстину и ету, сшила жакетка хорошая бЫла. Аня Иванникова все время... батька ее работал. Валя - Но большинство пряли ету шерсть и мама ткала. Н.А. - С свойго. Только вот на выпускной... рубчик коричневый был, привезли падерские с работы иде-то с Подмосковья, и по 40 рублей за метр, во етой (на Валю) на 7-ой класс. На выпускной сшила с этого рубчику платьица и беленький воротничок с полотна - во что. А то всю жись у холщевом. Валя - И тапочки, тапочки были на выпускной, простенькие. С. - А лапти резиной подшивали, чтоб дольше носились? Н.А. - Да-да. А вот с колес, которые валялися покИданные, плохие уже, с колес. И еты лапти подшивали прямо проволокой, просунуть туда и сюда. С. - А как вы налоги платили? Н.А. - Ходили проситься с колхоза, чтоб мене отпустили заработать на Бетлицу - налоги заплатить. После войны гоняла в Ленинград, гоняла в Москву коров, гурты, в вагоны грузили. А едешь же на линиях. Какая состав, по пять составов. Пролезь- ка! Надо чтоб напоить уволю, чтоб не потерять вес. С. - То есть Вы в дороге поили и кормили? Н.А. - Да, и за это нам платили, налог отплачивать. Во с откуль мы брали. С. - А еще надо было сдать мясо, молоко. Н.А. - А сдавали ж. Сдавали молоко, сдавали теленка. И яйца сдавали - все на свете сдавали. Два рубля у мене было самооблажение, раньше было два рубля. Пришел. "Я, - говорит, - машинку у тебя отбяру, у тебя самоообложение". "Да что ж ты! Сволочь жа ты поганая! Я заплатила такой-та чка, усё, а за два-то рубля ты у меня машину! Да я ж табе коло машины убью!" С. - А кто это? Н.А. - С Хатожи. Он сдох давно. Не, яще не сдох. Как это? Мишка Зинуткин. На Бетлице еще живеть. Да, он был Агентом по налогам, выбивал кто не... С. - Дед Тимох тоже ходил, собирал налоги. Н.А. - Ну нявжели ш, тоже хорош был, чужбинник. Валя - Ой, не дай Бог. Я 4 класса кончила и не пустила меня мама у школу. Коней пасла в колхозе. ...... |
Царькова Валентина Михайловна | 32431-1303 |
| 2006 | Миронихина Любовь Фёдоровна |
Иванова Нина Павловна, Род. в 1925 году в дер. Зимница. Угнана в Германию. Работала на военном заводе. Вместе с подругой бежала из лагеря и добралась до Чехословакии. Рассказ О прошлом, о войне, оккупация, лагерь в Германии. ....Грибовка. Это колхоз "Маяк", колхоз "Маяк" наш. С. -Значит, Вы в этой деревне родились? У меня тут написано, в 25-м году. -Я родилась в деревне, поселке Земницы. Или в деревне Земницы родилась я ... Ну, поселок Земницы, но мне в паспорте пишут: деревня Земницы. В 38-м году был приказ поселки ети сносили, а к какому колхозу мы принадлежали - деревня Земницы. Вот я и пишусь, что я в Земницах родилась. Земницы раньше был Мокровский сельский совет. Ну вот, а из Земниц я вышла замуж. С. -Да, вот расскажите про семью. Большая семья была у Вас, какая деревня, большая? Н.И. -Деревня была большая, семья у меня не очень большая: мать, сестра и я. Вот во время войны, когда при отступлении, мы отступали, подъезжали уже к Рослову. Ну ето, немцы отступали. И нас из деревни всех забрали. Я с 25-го, а сестра была 29-го года. Она еще меньше меня была. И нас, взрослых, всех отобрали и в тюрьму в Рослове посадили. Вот просидели мы две недели в тюрьме и... Нас обстриглИ в тюрьме. Собирали молодежь... И посадили в товарняк и отправили всех в Германию. -Это было в 43-м, наверное? -Да, в 43-м. -Вам было уже 18 лет? -Почти што, еще не было, без двух месяцев, наверное. Привезли в Германию, город... Ох, я вот забыла! -Ну ладно, потом вспомните. Н.И.-И в этот лагерь нас поселили. Там были украинцы на одной стороне, а на другой были русские. У нас был лагерь "Чурыша"... Вечером нас всех строили, у меня номер был 321, если не ошибаюсь, ой, память! Уже забываю, мне уж 81 год. И с памятью я очень страдаю. И фотокарточка у мене ета еще есть. Потом нас ето, полной компанией отправляли на завод, ну строем. И на заводе, на военном, мы работали. Завод - конвейер шел, там и чехи были и немцы. Ну, как у нас было ето, перерыв был, мы все у туалета все вот русские собиралися, уходили от немцев, потому что мы немецкий не знали... Вот. И так год продолжалось. Ето, наверно, год и семь месяцев я в этом лагере пробыла. А потом мы с подружкой из Витебска как-то услышали: кто-то прорвал... А етот лагерь был окружен проволокой етой колючей. И слыхали, что в лагере около уборной там можно пройти, уйти с лагеря. Еще война не кончилась - мы ушли. Был прорван колючий этот, как его, провод. И мы ночью с подружкой ушли. Ушли и пришли мы на станцию. На станции там эти жандармы ходили в касках, здесь были белые - на грудях (бляхи. - Л.М.). Пришел поезд, мы влезли с ней и под сиденье залезли. Сколько мы ехали, куда ехали - мы не знали. Домой уходили, а куда - не знаю. Наверное, две остановки мы проехали, но нас немцы заметили, какые ето сидели, но не продали нас етым... И мы на остановке вышли, вышли мы и уже попали в Чехословакию как-то. Но мы не знали, куда едет поезд, сели дай поехали. Честно. С. -Какие вы были смелые! Вот. Потом, када мы пошли, шли, шли, уже было утро. Мы шли, шли, шли, устали... то-то ж был уже вечер и попросились ночевать. А ети чехи нас не пустили и говорят: "Ваша комендатура здесь, идитя, ваши военные". И мы пошли к нашим военным, ФСБ было как раз. Нас допросили. Мы ж не знали, что будет помощь какая. Нам вопросы задавали, кабы ж я это знала, что тюрьма эта, в Рославе... А мы этого не знали. Какие вопросы задавали, ФСБ ета - и мы отвечали. Потом нас накормили, напоили и отправили в свою часть военную - работать на заводах. Там из Германии, ета, увозили станки с завода. Я работала маркировщицей. Забивали ети станки досками, и там давали цифры, и я на етих досках цифры писала, какие там были надо. И вот пока этот завод не разобрали, я работала у военной части етой. Что, какая часть - я не знаю, не интересовались. Вот сейчас бы, например, мы б поняли, что такое война, хотя бы узнали, что к чаму, какие што. А то обсолютно не знали... И нас, русских тама, какие на заводе работали, и нас доставили... наверно (вспоминает) в Жволжскую область, там уже собирали много народу по областям. На чистом поле. Например, мы Смоленской, наверно, были тада. Вот Смоленская область, всех, кто был в Германии, собирали в одну кучку, сидели вот так во на траве, на своих вещах, у кого, что было. И там много всяких было, много собрАно народу было на ентой площади. Вот. И так вот и приехали домой. А когда мы в Чехию добрались..., потом, еще вот мы не дошли, уже я стала путать, не знаю. Хозяйка нас приютила. Тока мы побЫли у неё неделю, мы не работали, а кормила... С. - Это когда вы из лагеря уже сбежали? - Да, когда сбежали из лагеря. - А, это было чешка? - Это подружка моя говорила с ней по-немецки. - А подружка ваша знала по-немецки? - Ну, в школе мы учили. Мы же тоже ж... Я ж в девятый класс ходила, когда война кончилась - То есть вас всё-таки приютили, и вы целую неделю у неё прожили? - У ней прожили. - Она вас пожалела, да? - Пожалела, да. И вот там немцы к ней приходили, она нас отправляла вверх, на второй этаж потихонечку. "Идитя" - а потом она им открывала. Что требовали - она все давала, она боялась, что нас застануть, увидють, что и ей же плохо будеть. Но вот получилось, мы попрожилИ неделю, мы не работали у ей. И мы говорим: "Ну, там, хозяйка, мы уходим". Эта Вера, я фамилию ее забыла уже. Фотокарточка тоже есть этой Веры. Что было, и чтой-то... "Мы уходим, пойдем домой поедем". И вот тут-то мы вот... Тут-то мы как пошли..., вот тут-то мы, ето я пропустила, попали к военным. -То есть, когда вы вышли с поезда, вы очутились уже в Чехословакии? -Да. -Там вас приютила женщина на неделю? -Да, вот. Нам еты чехи сказали: "Дети, идитя вот так, идитя, идитя прямо по дороге, тут, говорят, со стороны вверху пограничник сидит, а там вот как пройдете в лощину, он вас не заметить". И мы лезли на горку, ползли и спускались с той стороны и вот попали к этой женщине. Я вот забыла по порядку. -И уже попали вы к русским, на границе уже были? -Нет, это в Чехии. И мы в это время, знаете, когда Прагу уже освобождали. Мы с этой хозяйкой ходили встречали советских етих... солдат. И вот в етой Праге так хорошо встречали, вот на подносах им давали попить, поесть. -Хорошо их встречали? -Очень, очень хорошо. И мы ето... И хозяйка с хозяином, йны пожилые уже, ушли домой, а мы с етой Верой остались. А когда мы вернулись домой... Это я вот пропустила, надо б по порядку, да память уже плохая, простите меня. -Да Вы так и рассказывайте. Н.П. - Вот, и она боялась, что мы уйдём с солдатами-военными, а мы пришли домой, а вот на завтра мы ей сказали, что мы хотим поехать дома. С. - То есть вы уже встретили своих, видели их? - Да, видели етых солдат, и мы решили уйти. И вот, когда мы пошли, мы попали на поселок, там дома редко стояли. А потом кода мы пошли, это надо по порядку, мы попали к военным. Нас ночевать не пустили и сказали: "Идитя к своим, у вас тут комендатура". - Вас долго везли на поезде домой, вот когда собрали всех? - Нет, быстро. Я помню, там у меня какые-то вещицы, нам бабка дала ета, у меня у Смоленске утащили, когда мы слазили... - Украли у вас? - Украли. Я пешком пришла, нам дала покушать что на дорогу, и когда мы уезжали, она говорила: "Девчат, не уезжайте домой, я вас замуж повыдам". Но мы не решились остаться. - Вы домой стремились? - Мы домой стремились. И вот, а тода мы уж попали на завод. На заводе мы поработали, и нас привезли домой. - А дома спокойно было? Вас не преследовали, не допрашивали? - Не, дома ничего. - Да? А то вот тут некоторые жалуются, что их допрашивали, как попали в Германию. - Нет, нет. У меня всё было хорошо. Всё нормально. - Вы пришли в свою деревню? - Я пришла в свою деревню, в своей деревне при отступлении русских у нас в домах были снаряды немецкыи. И когда вот шёл бой, немцы отступали, наши дома погорели. Я уже находилась на пожарище, плакала, куда идти не знала, но потом... У меня нерОдной брат жил в соседней деревне, деревне Новая. И кода дома погорели, мать и сестра моя, как вернулись с етого..., к ему вернулись, к брату. И потом я пошла туда, она жила, мать с сестрой, у брата, но жена долго не разрешила жить, и там приютила одна старушка. И вот я её нашла, и мы жили у этой старушки, в деревне Новая, пока мы не заработали денег и купили себе хату. Плохую хатку. И мы, сестра и я, жили. - Вы работали в колхозе, да? Зарабатывали на хатку? Где вы работали? - Я поступила в отдел технических культур. - То есть не в колхозе работали? - Нет, я не в колхозе работала, я работала в отделе технических культур. У нас район был свой в Мокром. И военкоматы, и больницы - всё там было. А потом я перешла работать у связь. - А у вас какое образование? Вы техникум окончили? - Я ничего. Я в девятом училась, и на этом и кончилось. Восемь классов - неполное среднее образование. - Ну, видите, вам повезло, потому что многих девушек, которые вернулись из Германии, даже на работу не брали. - Нет, меня взяли сразу. Я как устроилась у связь, так я 23 года проработала у связи. - Потом вышли замуж, да? - Я вышла замуж в деревне из дома в дом - рядышком всё. И проживали мы. Вот. Я дошла до того, что я работала на почте в Милееве начальником отделения связи, сама работала. - О! Начальником стали! - Ну! Отделение такое было. Да, работала. И телефонисткой работала, и почту носила. Я всю жизнь, вот 50 лет я проработала у связи: 40 лет я проработала до пенсии, в восьмидесятом году - я пошла на пенсию. Проработала после пенсии на этом же месте, в Милееве. - И больше не учились? - Нет, нет. - Нина Павловна, Вы не покажете фотографии, интересно? - Сейчас. С - Она рассказывала, что их очень плохо кормили, они голодали точка. Вот как вам было, расскажите? Н.П. - А... Это тоже плохо было. Кормили нас одней брюквой. Украинка была повар. Бывало дадить картошки... Вот там брюква, а там у тулупчиках три-четыре картошки к этому... - В тулупчиках? Вы так говорите? - Да, "тулупчиках". Ну, не чищенные. - "В мундирах" говорят. - Ну, я "в тулупчиках". И там попадались и все гнилые картошки. И вот просишь: "Мария, посмотрите, все три картошки плохые" - ну как вот мы называли гнилые. И никогда не меняла нам, не обменивала. Так мы страдали. Мы плакали, когда в лагерь возвращались, и на стены прыгали от голода. Все было. - А вот, Вы говорили, что русские собирались в туалете пообщаться... - Около туалета, не в туалет, а там коридор был, где находились туалеты. И мы, русские, там минут 10-15 перерыв был, и мы все туда собирались пообщаться, девчаты, а ребят там не было с нами, одны девчата были. - Нина Павловна, расскажите: Вы же до этого еще в оккупации с немцами прожили два года. У вас стояли немцы в деревне, когда они пришли в 41-м, помните? - Да, стояли. Нас из дома выгнали, поселились немцы в квартире, а мы на краю деревни жили, второй дом от краю. Мы вырыли себе окопу и в окопе жили. Вот. - И зимой? - Не. Они зимой быстро ушли. У нас они были, када они уже отступали. Только тута находилися, а то проезжали мимо, и все. - То есть Вы не жили с ними? - Нет, не было. - Не стояли у вас немцы? - Нет, в деревне у нас не стояли. - Как к вам относились немцы, не били, не издевались? - Ну, тама на заводе немцев с нами не было. Там были тока ихние люди, а военных на заводе я не видела. - Ну, вот эти надсмотрщики, как они к вам относились? - Нет, это и говорить нечего. Никто к нам ничё. Никакых претензий не предъявляли. - Не били, не издевались? - Нет, нет, нет. - Ну а работа-то была тяжелая? Заставляли много работать? - Нет. Конвейером шли небольшие какые-то детали. Вы одну делаете. Небольшие, вот такые-то штучки, маленькие. Военный завод какей-то был. И вот я свою... Указали мне сделать, там привинтить вот такую-то часть, сделала, а потом пошла к товарищу ета самая часть. А потом другые идут - конвейером шла работа. На работе было нам не трудно, но кормили вот тока плохо... - С. - Значит, Вы называли ГАблон? Н.П. - Там которые жили, украинцы, говорили, что это город ГАблонд. - А тут Кобленз? - А тут вот написано Кобленц. Я вот успомнила. ...... |
Иванова Нина Павловна | 32434-1304 |
| 2006 | Миронихина Любовь Фёдоровна |
Рассказ О побеге из лагеря. Повторная запись. С. - А если бы вас поймали, что бы было? Н.П. - А поймали, не знаю, что б было... Приходить Вера, или в туалет? И говорить: "Знаешь что, подруг, пошли, говорит. Мы ето... сзади уборной, говорит, провлока разрезана..." Только мы ушли... Мы боялися. Мы уходили ночью. И ушли мы... А весь наш лагерь проволокой... по несколько штук... И вечером, ночью ушли... Подходим к станции, а там жандармы, страшно... С. - А вы знали, куда идти? Н.П. - Откуда?! Мы первый поезд увидели, сели... Ну, видишь, мы поехали не в Германию, а мы попали в Чехию. Мы как слезли... С тей стороны шел поезд, мы ж не знаем... Мы ж местности... Нас же никуда не пускали. Если на фабрику, нас же водили строем, и с фабрики строем. И вот тока в лагере и были. Ну... А потом, две остановки или три, это уже шестьдесят лет прошло, скока мы ехали? И нас немцы... под ногами мы были... И нас никто не продал. И на остановке мы вылезли и скорей пошли. И вот помню я, тридцать килОметров мы прошли, а шли босиком, ноги... там каменистая земля, побили все ноги, страшно! С. - Вам давали поесть жители? Н.П. - Ну вот, первый раз нам дали и ночевать пустили, а назавтра мы дальше... И с нами еще скрывался парень, ишел с нами. И вот кода мы пришли в эту деревню, попросились мы ночевать, вот где военные уже были, нам сказали... Вот в первой деревне говорить эта: "Вы идите все дальше и дальше..." А там какие-то горы были, высоки, и видно, там патруль сидел, смотрел - на границе, наверно, было. Остерегали: там, говорят, будеть низина, говорять, вы там пройдете и вас не заметють. Этот патруль. И вот тут-то... Шли-шли... Но это был хутор, и жители жили. Была хозяйка старая и хозяин. Даже ночью нам открыли или с вечера, я уже не помню. И вот она нас подержала, и в это время наши пришли в Прагу. С. - А вы знали, что наши уже близко? Н.П. - Ничёго мы не знали, нам же никто ничёго не рассказывал. Мы в етой хозяйки немножко пожилИ, немножко, и уже ето, пришли наши русские у Прагу. Мы уже в Прагу, пешком недалёко... ходили, военных тут-то ж встречали. Хозяйка ушла, а мы остались до вечера. Хорошо встречали, очень... русских встречали... И вот потом назавтра мы начАли буртить, домой захотели. Она нас не пускала. Нам дала одеться во што, и обувь дала, дала продуктов немного, и мы пошли. Что это мне давала она, у меня был чемоданчик небольшой...Как, я уже не могу и вспомнить... Или я положила, пошла Веру провожать. Она уперед меня, она ж с Витебской области. ...... |
Иванова Нина Павловна | 32435-1304 |